Чтение онлайн

Вчера от нас убыл полковник Преображенский. Он назначен командиром 8-й минно-торпедной авиационной дивизии. Полк принял его заместитель майор Николай Васильевич Челноков..."

Познакомился я с Николаем Васильевичем еще в Новой Ладоге, когда он командовал эскадрильей штурмовиков. Помню, он нам самолет свой показывал. "Илы" тогда были редкостью, и Челноков говорил горделиво:

–  Ил-2 не машина, а дьявол! Фашисты ее пуще смерти боятся. Только мы появимся, сразу же паника несусветная начинается. Тут не зевай, успевай поворачиваться. Кого эрэсами, кого бомбами угостишь. Потом шваркнешь из пушек, и делу конец. Подыхайте, пожалуйста, коли жизнь надоела. Мы вас к себе за смертью не приглашали...

С виду он строгий и недоступный. На самом же дело чуткий, отзывчивый, обаятельный человек. И летчик отменный - смелый, решительный, дерзкий; на его груди - Золотая Звезда и четыре ордена.

Неудачный полет

"30 июля. Опять неудача!.. Лежа в постели, припоминаю, как все получилось. Одновременно с трудом вывожу каракули на листочке бумаги.

Отказ мотора на взлете к хорошему не приводит, особенно если самолет до предела загружен, а высота пять - семь метров...

В госпитале провалялся три дня. У меня оказался вывихнутым тазобедренный сустав, разбиты левый коленный и плечевой. Всевозможные ушибы и ранения кожи я не считаю. Тазобедренный сустав вправили быстро, а колено без боли пока не сгибается. Болит и плечо, но я понемногу передвигаюсь с помощью палки и костыля.

Когда вспоминаю госпиталь - жутко становится. В общей палате насмотришься всякого. К счастью, одна нянечка оказалась такой понимающей... С согласия главного хирурга принесла она мое рваное барахлишко, кое-как подлатала, пятна почистила и до ворот проводила.

До аэродрома добирался на попутном грузовике. Косточки растряслись, разболелись. Думал, не выдержу. Но теперь уже дома, вернулся. Остается немножечко подлечиться..."

"3 августа. Ночью погиб экипаж лейтенанта Василия Ребрикова. Штурманом с ним летал лейтенант Соловьев, а воздушными стрелками сержант Кочетков и матрос Дробышевский - симпатичные, молодые ребята. Знаю я их немного, только в лицо, но Вася перед глазами стоит вот таким, каким видел его перед вылетом: взгляд серых глаз спокойный, мечтательный, а губы чуть тронуты мягкой улыбкой. Скромный, замечательный парень, он очень любил свою мать, часто писал ей преувеличенно бодрые письма, чтобы она за него не волновалась..."

"15 августа. Вместе с Лукашовым и Бабушкиным уже несколько дней находимся в Устюжне - небольшом городе, затерявшемся в вологодских лесах. На его окраине расположен наш дивизионный дом отдыха.

Природа здесь изумительная. Домики окружены густой зеленью, а кругом куда ни посмотришь - широкие поля и серебристо-зеленые перелески. Питание хорошее, можно сказать, довоенного качества. Камбузом командует тетя Дуня маленькая, сухощавая, очень подвижная старушка, которой вчера исполнилось семьдесят лет. Но в работе она неутомима и готовит прекрасно.

Однако нас одолевает немилосердная скука. Здесь нет ни газет, ни радио. Сводки Советского информбюро поступают с большим опозданием.
– Кажется, в мире все замерло, убаюкалось пыльной устюжинской дремотой.

С ногами дела обстоят неважнецки. Колено болит и не гнется. Дом отдыха у нас доморощенный. Врач здесь одни - терапевт. В хирургии он, к сожалению, разбирается слабо. Посмотрит мое колено, вздохнет, посочувствует и снова бинтом замотает. Боюсь, как бы мне совсем без ноги не остаться".

"25 августа. Пришлось вернуться в ленинградский военно-морской госпиталь. Расположен он на проспекте Газа. Лежу в небольшой двухместной палате. Соседа пока не подселили, но это явление временное. Сейчас война, и приемное отделение работает круглосуточно. А уж хирурги буквально не вылезают из операционной.

Изголодавшись по информации, не снимаю наушники с головы. Слушаю все подряд, без разбора. Под музыку потихонечку размышляю о сложившейся обстановке. Главный хирург Федор Маркович Данович осмотрел мою ногу, отругал за легкомысленное отношение к собственному здоровью и установил строгий постельный режим. В случае несоблюдения его указаний он гарантирует неподвижность сустава и хромоту. Придется серьезно заняться лечением.

С удовольствием вспоминаю устюжинский дом отдыха, тихий тенистый приусадебный парк, простоту отношений и заботливое внимание обслуживающего персонала. В госпитале все по-иному. Народу много. У врачей напряжение и ответственность колоссальные. Они всегда куда-то торопятся. А госпитальная тишина частенько нарушается грохотом разрывов артиллерийских снарядов. В Устюжне лечения не было, но кормили прекрасно. Здесь медицины хоть отбавляй, зато с харчишками туговато. На блокадном пайке особо не разговеешься".

"29 августа. В мою палату положили летчика-истребителя Пашу. Ранение у него пустяковое. Пуля снизу влетела в кабину, пробила уложенный парашют и застряла в мягкой ткани бедра. Привезли его с операции, переложили с тележки в кровать, и лежит он насупленный, нелюдимый.

–  Паша! - говорю я ему. - Если тебе очень больно, реви, не стесняйся. Говорят, от крика легче становится.

А он лежит и молчит, ну словно не слышит, только брови хмурятся больше. Потом повернулся ко мне и спрашивает:

–  На лбу у тебя что за отметина?

–  Осколочком, - отвечаю, - еще в сорок первом царапнуло.

–  Осколочком, говоришь?.. Отметинка славная. С такой и друзьям показаться не стыдно. А у меня? Ты только подумай! Допустим, рубец мой в бане увидят?.. Засмеют, не иначе. Скажут: "Ты что, от фашистов бежал или в атаку задом кидался?"

Ох и взорвался я смехом после его монолога! Даже сестричка с поста прибежала. Потом он отмяк, улыбнулся и сказал успокоенно:

–  Наверное, скоро друзья подойдут - навестить обещали. О нашей беседе ты им ни гуту. Узнают - со свету сживут. Им, зубоскалам, любая зацепка сгодится..."

"2 сентября. Вчера над Красногвардейском сбили экипаж старшего лейтенанта Овсянникова. С ним погибли штурман старший лейтенант Пронин, воздушные стрелки сержанты Швалев и Рязанцев.

Самолет загорелся на подходе к вражескому аэродрому, но они маневрировали на боевом курсе, пока не сбросили бомбы. Потом машина взорвалась...

Эх, Леня, Леня! Был ты первым моим командиром звена, наставником и другом после училища. Вместе летали в финскую, начинали Отечественную. Как-то перед войной, проезжая через Москву, зашли мы в один из домов на улице Полины Осипенко. Там я увидел твою мамашу. С какой радостью, с какой любовью она тебя встретила!.. Вспоминая об этом, с трепетом думаю: как же воспримет она эту скорбную весть? Обещаю вам, братцы, если еще доведется мне сесть за штурвал, то первый удар будет за вашу светлую память!"

"3 сентября. Данович - кудесник! Творит чудеса!

Привезли к нам сегодня с передовой двух матросов. Видно, сошлись они врукопашную с фашистами и напоролись на автоматный огонь. Очередями в упор их почти пополам перерезали. Отбросил все дела Федор Маркович и пошел оперировать. Шесть часов простоял у стола. Ни на секундочку не присел, хотя, наверно, устал до предела. Сейчас оба раненых лежат в соседней палате. От наркоза еще не очнулись, но живы... Это, наверное, не мастерство, а искусство. Все врачи восхищаются, говорят, что он их воскресил. А выздоравливающие тихонечко ходят по коридору, стараются через дверь на них поглядеть. Только не всем удается. Сандружинница не разрешает".