Чтение онлайн

– Похоже, нам обоим с любовью не везло, – сказала Женя, присаживаясь на подлокотник и разливая остатки второй бутылки. – И знаешь, я не о Тарвике. Тарвик – это уже часть системы. Я влюблялась и до него. Один раз. И так уж мне этого хватило, что я тринадцать лет ждала второго случая. И дождалась на свою голову.

– Тоже сволочь был? – осторожно спросил Риэль. – Ты ляг, пол холодный. Я поближе придвинусь.

Он перетащил кресло к кровати, и правда вовсе не реагируя на Женины прелести… хотя нет, посмотрел оценивающе, как на скульптуру или картину. Ну да, ноги у нее красивые, до Милочки, конечно, далеко, но до Милочки далеко всем особям женского пола. Женя сгребла многочисленные подушки, пахнущие цветами, и устроилась совсем уж удобно. Почему бы не понаслаждаться комфортом, пока он есть?

– Я в него влюбилась еще в школе. Безумный роман был, просто феерический. Он носил меня на руках, я летала под облаками, родители с обеих сторон падали в обморок. Его родители, правда, поменьше, потому что он был меня старше, уже работал и чего-то даже зарабатывал. Я не помню, как экзамены сдавала, как учиться поступала… на наш иняз конкурс был ого-го во все времена… ну об этом я тебе потом расскажу. Наверное, у меня просто было врожденные способности к языкам, так что я по-английски болтала очень и очень резво…

Столько лет Женя не позволяла себе вспоминать свою сказочную любовь, что сейчас будто нырнула в прошлое. Страна с трудом переживала острый приступ начальной демократии, почему-то сопровождавшийся бардаком, шахтеры стучали касками, нормальные молодые мужчины впадали в депрессию от полной безысходности, обнищавшие инженерши торговали с лотков на морозе китайской дребеденью, производство умирало в судорогах, и казалось, что никакого просвета нет и не будет. Женя помнила это как репортаж по телевизору. У них дома был древний «Изумруд», называвшийся цветным, но из всей палитры предпочитавший желтый и зеленый. Вот примерно таким был для Жени весь мир за пределами своей любви: размытый, с плохим звуком и желто-зеленый. Едва дождавшись восемнадцати, она вышла замуж, хотя родители орали и топали ногами, требуя выучиться сначала и совершенно забыв, что сами поженились студентами. Его родители отнеслись к решению сына равнодушно, потому что жил он отдельно, а Женя и в ранней юности девушка была очень симпатичная и вполне порядочная. Хотя по смутным воспоминаниям об общении со свекровью Женя понимала, что не нравилась ей изначально, потому что не родилась еще женщина, достойная ее сына.

В самостоятельную жизнь Женя окунулась со всем энтузиазмом, ездила в институт к черту на кулички и на лекциях думала, что бы повкуснее приготовить на ужин. Деньги у них водились, Олег оказался одним из тех немногих, кого реформы не подкосили, а как раз вознесли… как пену. Он то ли чем-то торговал, то ли в чем-то посредничал, ворча, распределял взятки: это – чиновникам, это – ментам, они тоже есть хотят, это – крыше. Дарил Жене цветы, охотно ел то, что она готовила и продукты закупал сам, чтобы она не таскала сумки на пятый этаж. Все было замечательно, пока она не забеременела. Из консультации она не шла – летела, воображая, как счастлив будет Олег, каким замечательным отцом он будет и как они будут воспитывать сына или дочь без ссор и наказаний, одной только любовью.

Олег потребовал, чтобы она сделала аборт. Сначала она не поверила. Потом пыталась его уговорить: ну почему, ведь живем гораздо лучше многих… и узнала, что дети ему и вовсе не нужны. Что от них шум, грязь, невнимание жены и запах мокрых пеленок. Что от них одни только проблемы. В общем, вот тебе деньги и иди в больницу.

Тогда Женя попыталась его обмануть. Деньги взяла и припрятала, а в больницу не пошла. Идея убить собственного ребенка казалась ей невероятной. Как это можно убить того, что появился от любви? От такой невозможно счастливой любви?

Через месяц стало очевидно, что аборт она не сделала. Олег наорал на нее так, как не орал прежде никто и никогда, Женя рыдала в голос, умоляла и чуть не в ногах валялась, но он был совершенно непреклонен. Отыскал врача, готового сделать аборт на позднем сроке – было уже четыре месяца, а Женя отказалась. Уперлась: не пойду. Она была уверена, что Олег капризничает, что, увидев новорожденного ребенка, сразу изменится и поймет, как же она была права, и этот малыш снова их объединит…

Для начала он ее просто поколотил. Девочку, которую разве что в раннем детстве мама полотенцем шлепала, чтоб под ногами на кухне не крутилась, крепкий спортивный мужчина бил кулаками. Неделю Женя не выходила из дома и не отвечала на телефонные звонки. Через неделю Олег снова ее поколотил, но теперь уже сшиб на пол и пинал ногами, норовя попасть по животу и убить ребенка. Такая милая семейная жизнь продолжалась еще полтора месяца. Приходила свекровь и, не обращая внимания на ее синяки, удивлялась: ну зачем в твоем возрасте ребенок, успеешь еще, поживите для себя, Олежка тебя, дуру, любит, а ты хочешь его подгузниками привязать, ну так не те времена… Женя уперлась: рожу. Олег уперся: мне не нужно.

Тогда Олег ее выгнал. Скидал ее вещи в свою спортивную сумку, выставил ее за дверь и подал на развод. Женя вернулась к родителям, уже привыкшим жить вдвоем в микроскопической «двушке», им вовсе не хотелось опять спать вместе на продавленном диване, им вообще не хотелось спать вместе, потому что любовь прошла миллион лет назад, отец храпел, а мать страдала мигренями, потому что это было так изысканно: прижимать кончики пальцев к вискам и томным голосом говорить: «У меня такая мигрень…» Не было у нее никакой мигрени, было повышенное давление, но «мигрень» – это звучало гораздо интеллигентнее, чем гипертония.

Денег у них было мало, потому что проектный институт отца существовал уже на последнем издыхании, а научный институт матери не закрывали только потому, что по одной теме они получали гранты, и этого хватало, чтобы слегка поддерживать жизнь и даже изредка выдавать зарплату. Так что теперь ее начали доставать и родители, стращая неимоверными трудностями. Мать пафосом восклицала: «Страна умирает, а ты хочешь произвести на свет еще одну жертву!», отец вопрошал: «Да на кой черт тебе ребенок, ты сама еще ребенок, чем ты его вообще кормить собираешься, на панель пойдешь?»

Женя уперлась. Ребенок брыкался, шевелился, и она его уговаривала, рассказывала, как замечательно они будут жить, и никакая страна не умирает, уж сколько раз пугали, и на что жить, они обязательно найдут, мама английский уже сейчас хорошо знает, обязательно найдет работу… Она моталась в свой пед, который какие-то умные головы построили на отшибе, на краю города, и пустили туда пару автобусов, в которых должны были приехать тысячи студентов. Ей-то еще повезло, пересадки делать было не нужно. Зато нужно было не только суметь в этот разваливающийся на ходу автобус втиснуться, но и пристроиться так, чтобы на живот не очень давили. Иногда ей уступали место, если удавалось пробраться к сиденьям, или просто усаживали себе на колени. Училась она хорошо, хотя занятия шли как-то мимо, просто она легко запоминала, да и особенных конкурентов не замечалось. Не зря ж говорили: ума нет – иди в пед, и если б не безумная любовь, Женя непременно отправилась бы поступать в московский иняз… и наверняка провалилась бы.

Мальчик родился недоношенным, и это бы еще ничего. Патологий у него было столько, что даже врачи, вздыхая, советовали написать отказ: никто не осудит, девочка, невозможно в нашей стране быть матерью глубокого инвалида. Женя не смогла. Жизнь дома превратилась в настоящий ад: ребенок орал целыми днями, еще громче орали мать и отец. Институт отца к тому времени благополучно помер, и бывший инженер с трудом устроился дворником в ЖЭУ, с утра кидал лопатой снег, а потом разглагольствовал о судьбах России с пенсионерами во дворе, попутно жалуясь им же, что приходится еще дочь-бездельницу содержать в такое-то смутное время, да еще урода, что она в подоле принесла. Больше всего было непонятно, причем тут подол, потому что Женю и Олега никак не разводили: сначала потому что она была беременна, потом потому что грудной ребенок-инвалид, хотя Женя уже просила сама: разведите, все равно вместе не живем и не будем. Их развели. Женя подала на алименты, Олег устроил ей грандиозный скандал прямо во дворе, где она катала колясочку, в которой выросло не одно поколение соседских детей. Он даже руками помахать пытался, да сосед Вадик объяснил ему, как нужно разговаривать с девушками. Вадик стал ее ангелом-хранителем. Он пообещал, что «этот козел» будет алименты сполна платить, а не по закону, известно ведь, что официально он получает меньше учительницы, а ездит на «вольво». И какое-то время Женя действительно получала слегка повышенные алименты, а там Олег пересел с иномарки на автобус, потому что бизнес его не заладился, то ли дорогу кому перешел, то ли просто конкуренты выросли, но обвинял в своих бедах он только Женю. За переводами надо было ходить несколько раз, потому что на почте постоянно висела бумажка «денег нет», а когда они все-таки появлялись, нужно было выстаивать огромные очереди из волнующихся пенсионеров, ребенок истошно орал, на Женю орали еще истошнее, но без очереди все равно не пускали.

Вадик же устроил ее в фирму, занимавшуюся переводами всего на свете, от технических инструкций до порнографических фильмов, так что Женин английский стал еще более совершенным: она усвоила массу новых слов, от неудобоваримых терминов до крутых ругательств. Застав дочь за просмотром «черной порнухи», мать устроила скандал, объяснений слушать не стала и демонстративно показала дочери на дверь, явно рассчитывая, что никуда она не уйдет.

Вадик помог ей снять микроскопическую «однушку» в бараке довоенной постройки, где из всех удобств были вечно засоренный унитаз и тонкая струйка холодной воды из единственного крана, а из всех неудобств самыми страшными оказались жуткий холод и постоянные драки между соседями. Иногда Вадик оставался ночевать: это был первый опыт Жени в дружбе с мужчиной, которая плавно перетекла в секс. Вадика она не любила нисколько и в других обстоятельствах никогда бы не пустила его в свою постель, но отказать единственному человеку, который хоть как-то ее поддержал, она не смогла. Вадик приносил ребенку памперсы и детское питание, а Жене шоколадки. Он был уверен, что они по-прежнему друзья, а начни он делать Жене подарки кроме как на праздники, или давать деньги, святость дружбы нарушится.