Чтение онлайн

— Лев Иванович, — отчего-то сильно волнуясь, торопливо говорил тот, — я не знаю, что делать. Вот, решил обратиться к вам. Извините, если не вовремя.

— Говорите, говорите, что там у вас стряслось? — сказал Лев, уже догадываясь о причинах, побудивших Павла позвонить ему.

— Я не знаю, за что нам все эти беды, я не знаю, кто дал этому америкосу хренову наш адрес и телефон, но он только что позвонил и сказал, что едет к нам решать вопрос насчет нашего Витюшки. Он что, хочет его у нас забрать? Лев Иванович, если он только посмеет ступить на наш порог, я его по лестнице спущу! Скажите, что нам делать?!

— Прежде всего, взять себя в руки и не наломать дров. Я немедленно выезжаю!

Когда Гуров и Крячко подошли к двери квартиры Лещевых, она оказалась незапертой. Из-за нее доносились возбужденные голоса взрослых и протестующие возгласы мальчика. Опера молча, без стука вошли в квартиру и прошли через прихожую. Сцена, увиденная ими, была, без преувеличения, душераздирающей. У входа в залу стояли бывшие Кульковы, что-то доказывая, на чем-то настаивая, а напротив них, в центре комнаты стояли Лещевы. Витя, обхватив Любовь Дмитриевну, уже не говорил, а кричал сквозь прорывающиеся слезы:

— Мам! Пап! Не отдавайте меня этим людям! Я не хочу к ним! Не хо-чу!!!

— Сынок, ну что ж ты говоришь такое? — плача, пыталась его увещевать Светлана. — Ты же наш сын, наш! У тебя есть братик, вы с ним похожи как две капельки воды. Вот, посмотри на эту фотографию…

— Не хочу! Не хочу! Не хочу! — отчаянно мотая головой, кричал Витя.

Мужчины стояли молча. Но по их лицам было видно, что они готовы накинуться друг на друга с кулаками.

— Господи, что ж тут творится-то такое? — входя в залу, укоризненно произнес Гуров.

— Правильно ты сказал — дров они наломают… — добавил вошедший следом Стас.

— Господа, если вы приехали, чтобы выгнать нас из этого дома, то смею вас заверить, что мы все равно не отступим. Мы наймем лучших адвокатов…

— Мы никого выгонять не собираемся. — Гуров выглядел предельно серьезным и строгим. — Мы приехали вступиться за этого мальчика. Любовь взрослых, особенно если она замешана на эгоизме, страшнее пожара — ничего не щадит. Витя, подойди ко мне. Ты мне доверяешь?

— Да, дядя Лева, я вам доверяю… — утерев слезы рукавом рубашки, мальчик подошел к Гурову.

— Тогда вот что… — Лев положил ему руку на плечо. — У тебя в вашем доме есть хороший друг? Ну, такой, с которым вы, как говорится, «не разлей вода»? Вот и замечательно. Иди, навести своего друга и забудь обо всем плохом. Я тебе обещаю: все будет хорошо. Честное сыщицкое!

Шмыгнув носом, Витя осторожно, бочком обошел странных, чужих людей, которые почему-то хотели его отобрать у папы и мамы, и, облегченно вздохнув, быстро выбежал за дверь.

— В общем, так, граждане, тут, как говорится, — запустив руку за пазуху, объявил Крячко, — без бутылки не разобраться.

Он достал квадратную, с яркой этикеткой литровую емкость, в которой плескалась прозрачная жидкость.

— Ну что, мужики, сядем рядком, поговорим ладком… — Он изобразил широкий, гостеприимный жест. — Рюмки, надеюсь, в этом доме найдутся? Ну и закусить чего-нибудь…

Любовь Дмитриевна, как бы выйдя из оцепенения, торопливо открыла сервант и достала оттуда четыре хрустальные рюмки. Затем, сходив на кухню, принесла сало, колбасу и какой-то салат.

— Уважаемые, прошу присесть! — Гуров взял за рукав и поочередно подвел к столу хозяина дома и Кулькоффа, посадив их друг против друга. — А вы, уважаемые дамы, пожалуйста, если вас это не затруднит, приготовьте чего-нибудь горяченького — картошечки жареной, с лучком там, например…

— Да, да, да! И сметанкой, сметанкой не забудьте ее полить. Ну, и еще сготовьте чего-нибудь такого-эдакого… — аппетитно причмокнул Стас. — Итак, мужики, предлагаю выпить за то, что Витя жив и здоров. В общем, за его здоровье и благополучие.

Он до краев наполнил рюмки и демонстративно поднял свою. Павел и Кулькофф, не глядя друг на друга, нехотя чокнулись. Некоторое время в комнате царила тишина, нарушаемая лишь звяканьем вилок.

— А что, мистер Кулькофф, американская колбаса вкуснее российской? — энергично пережевывая закуску, подмигнул Крячко.

— Зовите меня Михаилом… — устало вздохнул тот. — А что касается колбасы, то, наверное, не в ней счастье…

— Очень правильная мысль! — Стас снова наполнил рюмки. — Давайте выпьем за то, чтобы все мы были счастливы. За счастье!

Вторая рюмка была опустошена уже в более миролюбивой атмосфере. После третьей заговорил Гуров.

— Павел и Михаил, вас обоих я понимаю. Так уж получилось, что на одного и того же ребенка вы имеете равные права. Но давайте согласимся, что, прежде всего, он имеет самые большие права на то, чтобы быть счастливым.

— Кстати, Миш, ты упомянул об адвокатах… — поддев вилкой огурец, Стас, прищурясь, посмотрел на Кулькоффа. — Знаешь, в этой ситуации вы все уязвимы. Да, Павлу и его супруге можно предъявить обвинение в незаконном усыновлении. Но, с другой стороны, достаточно серьезное обвинение может быть предъявлено и тебе, как организатору ложного похищения собственного сына, из-за чего возникла угроза гибели формально чужого ребенка. Поэтому, может быть, стоит на этот счет объявить «нулевой вариант» — вы прощаете друг другу ваши вольные и невольные прегрешения и решаете дело только миром, не прибегая к судебным тяжбам? Паш, ты как?

— Ну… — Павел некоторое время молчал, затем нехотя кивнул. — Если они готовы решать миром, то и я не против.

— А ты, Миша, что скажешь?

— Да, да, я согласен, — тягостно вздохнув, кивнул Майкл Кулькофф.

— Ну, тогда за согласие! — объявил Крячко, и в рюмки снова полилась огненная влага.

Хмель уже начал оказывать свое действие — лица сидящих за столом порозовели, голоса стали несколько сбивчивыми, движения угловатыми. Когда опустела и четвертая рюмка, Гуров, чувствуя нарастающую невесомость мысли, решил, что настало время внести в разговор немного конкретики, пока еще была такая возможность.

— Ну, коль мы пришли к согласию, — положив вилку, объявил он, — то давайте его закрепим. Все — «за»? Тогда, Михаил и Павел, пожмите друг другу руки. Ну, вот и отлично! А вот как нам всем быть дальше, давайте обсудим завтра, на трезвую голову.

— Ну, тогда за трезвый взгляд на жизнь, а также за мир и дружбу! — объявил Стас, разливая остатки содержимого штофа. — Быть добру!

Похоже, этот тост был поддержан всеми наиболее горячо. Покончив с закуской, Крячко некоторое время сидел с задумчивым видом, а затем, неожиданно ощутив в себе какие-то токи души, негромко, но с чувством запел: