Надгробные речи. Монодии
Шрифт:
Таковы общие места, с которых мы начнем речь, но использовать их будем следующим образом. Тотчас после вступления мы скажем о благородном происхождении, а также о телесных и прочих достоинствах, строя свою речь не попросту и не как придется, а всякий раз показывая, что мы воспользовались этими общими местами не бездумно, но осознанно и как подобает (ибо хуже всего поступают те, кто хвалит достоинства не по своему выбору, а руководствуясь случаем). Например, мы скажем, что умерший был человеком сдержанным, великодушным, дружелюбным, справедливым и не был привержен низменной корысти. Если же он не обладал ни одним из перечисленных достоинств, то нужно сказать, что он не был ни низкого происхождения, ни бедным, ни несправедливым, ни невежественным, что, происходя из маленького города, он стал знаменитым, как Одиссей или Демокрит [917] , и что, выросши при дурном государственном устройстве, он не сбился с истинного пути, но стал лучшим среди себе подобных, как Платон — при олигархии [918] . Заслуживает похвалы и тот, кто, будучи низкого происхождения, возвеличился, подобно Сократу — сыну повитухи Фенареты и ваятеля Софрониска. Также достойно восхищения, если из своего низкого ремесла или трудной судьбы он смог извлечь что-то хорошее, подобно тому, как сапожник Герои и гетера Леонтион, говорят, стали заниматься философией [919] . Ибо в несчастьях добродетель сияет особенно ярко.
917
...происходя из маленького города, он стал знаменитым, как Одиссей или Демокрит... — Одиссей, герой поэмы Гомера «Одиссея», был царем небольшого острова Итаки. Древнегреческий философ Демокрит происходил из фракийского города Абдеры.
918
...выросши при дурном государственном устройстве, он не сбился с истинного пути, но стал лучшим среди себе подобных, как Платон — при олигархии. — В основе этической философии Платона лежало учение об истине и высшем благе как основе мудрости и справедливости в обществе. При этом, согласно созданной им политической теории, идеальное государство предполагает строгую иерархию сословий, что вызвано изначальным природным неравенством людей. Так, управлять государством есть задача мудрецов и философов; охранять его должны воины, обладающие для этого крепкой физической силой и необходимыми моральными качествами; на долю же третьего сословия — земледельцев, ремесленников и торговцев — выпадает ручной труд, призванный обеспечивать материальное благосостояние государства.
919
...как сапожник Герон и гетера Леонтион, говорят, стали занижаться философией. — По свидетельству древних, афинская гетера Леонтион, став ученицей Эпикура, прославилась, в частности, тем, что написала сочинение против Феофраста, снискавшее всеобщую похвалу. О сапожнике Героне ничего не известно.
Затем мы перейдем к делам и достижениям человека, но не будем перечислять их подряд, а всякий раз, говоря о каком-либо одном из них, станем присоединять к этому одно из его достоинств, рассматривая затем его деяния. Например, сказав, что усопший был рассудителен, мы тотчас добавим к этому, какой благоразумный поступок был им совершён. Точно так же и об остальных достоинствах. О клевете же либо не стоит говорить вовсе, ибо тогда человеческие заблуждения остаются в памяти, либо — в зависимости от того, насколько они утаены от окружающих, — наоборот, скрывать ничего не следует, составив вместо энкомия апологию. Ведь защищать нужно тех, кто виновен в несправедливых поступках, а хвалить — тех, кто отличился в чем-нибудь благородном.
Похвалу неодушевленным вещам, таким как мед, здоровье, доблесть и тому подобное [920] , мы будем составлять похожим образом, пользуясь, насколько возможно, указанными общими местами. Исходя из них мы будем восхвалять, а порицать — исходя из противоположного.
ПРИЛОЖЕНИЯ
С.И. Межерицкая
О ЖАНРЕ НАДГРОБНОЙ РЕЧИ В АНТИЧНОСТИ
920
Похвалу неодушевленным вещам, таким как мед, здоровье, доблесть и тому подобное... — В эпоху расцвета Второй софистики (I—II вв. н. э.), когда жанр энкомия достиг невероятной популярности, на вошедших в моду сеансах показательных декламаций софисты соревновались в своем мастерстве произносить похвальные речи. Однако главное внимание в их речах уделялось не столько содержанию, сколько форме — стилистическим украшениям и пафосу, которые производили на слушателей особенно сильное впечатление. Предметом похвалы у софистов часто становились самые ничтожные и банальные предметы. Элий Аристид в своей речи «Против тех, кто уподобляется плясунам» подвергает софистов резкой критике — в частности, за то, что те не брезгуют даже такими тривиальными темами, как похвала принятию ванн. Хотя от обильной софистической литературы до наших дней почти ничего не дошло, мы можем судить о ней по отдельным пародиям на подобные речи, каковыми являются, например, «Похвала мухе» Лукиана и «Похвала плеши» Синесия, написанная в подражание двум несохранившимся шуточным речам Диона Хрисосгома — «Похвала попугаю» и «Похвала кудрям».
Надгробная речь, или эпитафий (?????????), — один из древнейших жанров торжественного древнегреческого красноречия (специально о нем см.: Pemot 1993, а также более общие работы: Kennedy 1994; Desbordes 1996; Wardy 1996). Наиболее ранние образцы эпитафиев, известные нам, — это похвальные речи в честь погибших воинов, восходящие к V—IV векам до н. э. Таких речей сохранилось немного. Это «Надгробное слово в честь афинян, павших при защите Коринфа» («????????? ???? ????????? ???????») Лисия, написанное примерно в 391 году до н. э., «Надгробная речь» («?????????») Демосфена в честь погибших в Херонейском сражении (338 г. до н. э.), а также большой фрагмент надгробной речи Гиперида, посвященный памяти воинов, убитых в ходе Ламийской войны (323— 322 гг. до н. э.). Однако лишь о последней можно с уверенностью сказать, что она была произнесена самим оратором в 322 году (см.: Colin 1938), в то время как авторство Лисия и Демосфена нельзя считать окончательно доказанным [921] . Из надгробных речей этой эпохи сохранился также незначительный фрагмент речи Горгия, написанной между 426 и 420 годами до н. э. (о ней см.: Blass 1868—1880/1: 59 сл.; Vollgraff 1952; Prinz 1997: 207). Однако неизвестно, предназначалась ли эта речь действительно для произнесения или, что вероятнее всего, была фиктивной, то есть писалась в качестве риторического упражнения.
921
Сомнения в авторстве Лисия высказывались неоднократно (см.: Blass 1868—1880/1: 436 сл.; Burgess 1902: 149; Pohlenz 1948), но существует и противоположная точка зрения (см.: Walz 1936; Dover 1968). Что же касается надгробной речи Демосфена, то вопрос о ее аутентичности поднимался еще в древности — в частности, Дионисием Галикарнасским и Либанием. Мнение о том, что подлинная речь Демосфена, произнесенная им в 338 г. до н. э., не сохранилась до наших дней, высказывалось и современными учеными (см.: Blass 1868—1880/3: 404 сл.; Burgess 1902: 148 сл.), несмотря на ряд аргументов в защиту ее подлинности (см.: Pohlenz 1948; Sykutris 1928).
К жанру эпитафия принадлежит и дошедшая в пересказе Фукидида знаменитая надгробная речь Перикла в честь афинян, погибших в первый год Пелопоннесской войны (см.: История. II.35—46; о ней см.: Oppenheimer 1933; Kakridis 1961; Flashar 1969; Faber 2009). Еще один образец надгробной речи в честь павших афинских воинов оставил нам Платон в диалоге «Менексен» («?????????»; ок. 386 до н. э.). Эту речь, якобы услышанную от Аспазии, супруги Перикла, Сократ пересказывает затем своим ученикам (см.: Платон. Менексен. 236d—249c; см. о ней: Oppenheimer 1933; Lowenclau 1961; Carter 1991; Faber 2009) [922] . Приведенным перечнем ограничивается наше знакомство с эпитафием классической эпохи, если не считать отдельных пассажей из «Панегирика» Исократа (см.: 74—81) и речи Ликурга «Против Леократа» (см.: 46—51), отчасти напоминающих надгробные речи, а также сочинения того же Исократа «Эвагор», написанного в похвалу умершему за несколько лет до того кипрскому тирану и отнесенного античной риторической традицией к жанру энкомия [923] .
922
Хотя эта речь — скорее пародия на современное Платону софистическое красноречие в целом и на жанр эпитафия в частности, она дает отчетливое представление о риторическом каноне надгробных речей классической эпохи.
923
Такой же точки зрения придерживается и современная наука (см., напр.: Pernot 1993: 20—21), признавая при этом за Исократом новаторство двоякого рода. Во-первых, рассматриваемая речь является похвалой одному лицу, в отличие от эпитафиев классической эпохи, которым свойственен коллективный характер. Во-вторых, это похвала современнику, а не мифологическому персонажу — энкомии на мифологические темы начиная с Горгия (см. «Похвалу Елене») пользовались большой популярностью у ораторов. Наиболее известные из них — «Похвала Елене» и «Бусирис» Исократа, «Похвала Клитемнестре», принадлежащая, вероятно, Поликрату (подробнее об этом см.: Квинтилиан. Речь II. 17.4), а также «Похвала Полифему» Зоила, упоминаемая в схолиях к диалогу Платона «Гиппарх» (см.: AS 1951: 200) и др. О том, что уже древние испытывали трудности при попытке определить жанр «Эвагора», свидетельствует краткое содержание этой речи, составленное неизвестным грамматиком (см.: Исократ 2013: 181—182). С одной стороны, грамматик и автор схолий к «Эвагору» характеризует данную речь как надгробную, поскольку она была написана с целью почтить память умершего тирана. С другой — он признаёт, что на этот счет нет единого мнения, т. к. с формальной точки зрения «надгробное слово требует, наряду с похвалою, еще разделов с оплакиванием в начале и с утешением в конце, ибо только этим и отличается надгробное слово от похвального» (Там же: 181. Пер. Э.Д. Фролова). Пытаясь объяснить отсутствие этих разделов в речи Исократа, схолиаст обращает внимание на то, что, во-первых, она была написана много времени спустя после смерти Эвагора, и Исократ «считал неуместным помещать в ней раздел с оплакиванием и упоминать о скорби, которую следовало выразить раньше, в самый момент смерти» (Там же). А во-вторых, «если бы он присовокупил этот раздел без предваряющих его оплакиваний, то он поступил бы, по общему мнению, еще более нелепо. Ибо, где есть оплакивания, там должно следовать и утешение; а если мы никого не оплакивали в своей речи, то по ком тогда мы будем высказывать утешения близким родственникам?» (Там же). В заключение схолиаст приходит к выводу, что эта речь «может называться и надгробной, и похвальной: надгробной — потому что Исократ написал ее в память об умершем Эвагоре, похвальной же — потому что он опустил два раздела, входящие в надгробную речь», но при этом добавляет: «Больше, однако, упрочилось мнение называть эту речь похвальной» (Там же: 182). К похвальным речам относит «Эвагора» и Менандр Лаодикейский, лицо весьма авторитетное в позднеантичной риторике. Так, в посвященном эпитафию разделе трактата «Об эпидейктическом красноречии» он характеризует «Эвагора» как «чистый энкомий» (см.: 279). Что же касается самого Исократа, то и он, по всей видимости, не склонен был рассматривать эту речь как надгробную, о чем свидетельствует, во-первых, тот факт, что оратор не дал ей обычного в таком случае заглавия (эпитафий), а во-вторых — то, что в одном из пассажей он прямо называет ее «похвальной» (см.: Эвагор. 73).
Своим появлением древнегреческие надгробные речи обязаны существовавшему в Афинах обычаю хоронить граждан, погибших на войне за отчизну, в общей могиле [924] . Церемонию торжественного погребения, сопровождавшегося такими похвальными речами, подробно описывает Фукидид в той части своего сочинения, которая охватывает первый год Пелопоннесской войны (см.: История. II.34.1—7). Произнесение эпитафия, согласно Фукидиду, поручалось обычно первому лицу в государстве, пользовавшемуся всеобщим уважением. Задачей оратора было восхваление доблести и мужества погибших и репрезентация последних как героических защитников родины. Это составляло ядро речи, вокруг которого располагались остальные топосы и темы, помогавшие раскрыть центральный тезис (см.: Burgess 1902: 146—157; Walters 1980; Ziolkowski 1981; Loraux 1986: 65-77, 88-91, 136-137, 277).
924
Установление этого обычая в древности приписывали главным образом Солону (см.: Фукидид. История. II.35.1), что, однако, опровергается современной критикой (см., например: Gomme 1956: 103). С другой стороны, еще Дионисий Галикарнасский (см.: Римские древности. V. 17.1—4) и Диодор Сицилийский (см.: Историческая библиотека. XI.33.1—3) относили данный обычай к более позднему времени — к эпохе Греко-персидских войн, что представляется вполне правдоподобным. Появление такого обычая действительно могло быть связано с глубокими социально-политическими и культурными изменениями, которые произошли в греческом обществе после победы над Персией (см.: Lysias’ Epitaphios 1887: 9). По мнению некоторых современных ученых (см.: Hauvette 1898), ежегодный ритуал произнесения надгробной речи (эпитафия), скорее всего, был введен афинянами по случаю состоявшегося в Элевсине перезахоронения «костей Тесея» под руководством Кимона, который и мог учредить соответствующий закон. Сам же жанр эпитафия возник, скорее всего, в результате трансформации трена — одного из древнейших жанров лирической поэзии, связанного с ритуалом погребения (см.: Burgess 1902: 146 сл.).
Надгробная речь начиналась с короткого вступления, в котором оратор напоминал о древнем обычае публичного произнесения речей над телами умерших и заявлял о своей задаче достойно почтить память погибших сограждан. Обязательный риторический топос этой части речи — рассуждение о трудности темы и выражение неуверенности оратора в собственных силах (см.: Фукидид. История. II.35.2; Лисий. Надгробное слово в честь афинян, павших при защите Коринфа. 1—2; Дефосфен. Надгробная речь. 1—3; Гиперид. Надгробная речь. 1—2). Далее следовала основная, хвалебная, часть речи. Поскольку для полисного сознания классической эпохи всякий человек — это в первую очередь гражданин, член единой родовой общины, то и героизм погибших мыслился не как их личная заслуга, а как проявление коллективной морали, носителями которой они являлись. Вследствие этого главный акцент в похвале переносился с образа погибших на их отцов, дедов, прадедов и на легендарных основателей и законодателей города. В дошедших до нас надгробных речах этот топос выражен пространным экскурсом в социально-политическую, военную или культурную историю государства. Так, в речи Перикла раскрывается тема государственного устройства Афин и проистекающих из него нравственных ценностей, культурных достижений и просветительской деятельности города на благо всей Греции (см.: Фукидид. История. II.36—42). Лисий посвящает большую часть «Надгробного слова» описанию военного прошлого Афин, начиная с мифологического сражения с амазонками и заканчивая Пелопоннесской войной (см.: Надгробное слово в честь афинян, павших при защите Коринфа. 3—66). К подвигу же павших на поле боя афинян он возвращается лишь в последних параграфах речи. У Демосфена и Гиперида (см. соответственно: Надгробная речь. 4—11; Надгробная речь. 4—5) топос славной истории города — скорее дань традиции и лишь подготовительный этап к похвале самим погибшим. Завершалась надгробная речь обычно словами утешения и призывом свято чтить память этих воинов (подробнее об эпитафии классической эпохи см.: Prinz 1997; Frangeskou 1999; Faber 2009: 122 сл.).
Такое внимание к историческому прошлому государства в эпитафии не случайно. Традиция произнесения надгробных речей объясняется не только необходимостью оказать почет умершим, но и коренится в особом мировоззрении греков — в приоритете общественного начала над личным. Помимо коллективного характера похвалы, это находит также отражение в обычае хоронить погибших в общей могиле за счет государства (см.: Фукидид. История. 11.34.1—7). Общественные похороны и надгробные речи должны были сплотить жителей города, напомнить им о гражданском долге и призвать к готовности по первому зову пролить кровь за отечество. Таким образом, эпитафий выражал идеи патриотизма и коллективизма афинского общества (см.: Hesk 2009: 157). Фукидид по этому поводу замечает, что в похоронной процессии могли участвовать все желающие, даже женщины и иностранцы (см.: История. II.34.4). А Гиперид, говоря о погибших в Ламийской войне, подчеркивает, что бессмысленно произносить похвалу каждому роду в отдельности, но лучше посвятить речь всем афинянам сразу, ибо они, будучи согражданами, принадлежат к одному общему роду (см.: Надгробная речь. 6—7).
В надгробных речах классической эпохи храбрость погибших не только восхвалялась, но и вписывалась ораторами в широкий исторический контекст через сравнение недавних подвигов с деяниями предков, также сражавшихся и погибавших за отечество. Создавая галерею героических образов и устанавливая преемственность поколений, ораторы воспитывали чувство патриотизма, пробуждали зависть к славе погибших и вызывали стремление подражать их подвигам. Яркие примеры того — надгробная речь Перикла у Фукидида и эпитафий Лисия, который напоминает о героических предках афинян: «<...> о них должны помнить все, прославлять их в песнях, говорить о них в похвальных речах, оказывать им почет во времена, подобные теперешним, учить живых примерами деяний усопших» (Надгробное слово в честь афинян, павших при защите Коринфа. 3) [925] . В надгробной речи платоновского Сократа тоже излагается политическая история Афин (см.: Менексен. 237b—246a), причем перечисление всех войн — от Грекоперсидских до Пелопоннесской — занимает, как и у Лисия, едва ли не две трети текста.
925
Здесь и далее все переводы, воспроизведенные в данном томе, цитируются по наст. изд.
В надгробных речах затрагивается и тема культурной гегемонии Афин, являющихся, по словам Перикла, «центром просвещения Эллады» [Фукидид. История. 11.41.1). В этом отношении показателен знаменитый пассаж из эпитафия Гиперида, где оратор сравнивает благодеяния, оказываемые Греции Афинами, с благами, которыми земля обязана солнцу (см.: Надгробная речь. 4—5). Разумеется, эта картина великого прошлого и славного настоящего Афин является риторической гиперболой. Например, в речи Перикла изображены не столько исторические Афины того времени, сколько «идеальное государство», что, разумеется, служило патриотической идеологии. Подобное встречаем мы и в «Менексене» Платона, где Сократ, по воле автора ставший свидетелем позднейшего упадка полиса, не только находит всё новые доказательства величия афинян, но даже их просчеты и неудачи трактует как успехи.
Кроме похвалы славным предкам и полису, надгробные речи классической эпохи включали в себя и другие топосы. После экскурса в прошлое Афин оратор, как правило, переходил к образу погибших воинов. Прежде всего он восхвалял их воспитание и образование, показывая, что они с детства отличались прилежанием в учебе, способностями к наукам, наилучшими чертами характера (см.: Демосфен. Надгробная речь. 16). Однако он мог, минуя этот топос, сразу перейти к похвале мужеству и подвигам погибших, как мы видим в речах Лисия, Гиперида, у Фукидида и Платона. Гиперид, например, прямо заявляет, что не будет вспоминать о детстве воинов, ибо присутствующие на похоронах хорошо знают, как афиняне воспитывают детей. И то, что, оказавшись на войне, эти мужи явили всем свою доблесть, достаточно свидетельствует об их достойном воспитании (см.: Надгробная речь. 8).