Чтение онлайн

Интересными показались записи с участием других инструментов, и среди них — два свежо звучащих дуэта фортепиано и скрипки.

Я спросил доктора Павлова, кто скрипач. Со смущением, не поддающимся описанию, коллега ответил:

— Скрипачом-любителем был мой отец, школьный учитель математики. Поздними вечерами уединялся со старенькой «Маджини»… Пытался учить музыке и меня, но я едва дотянул семилетку. Опомнился лет в семнадцать, затосковал. Если бы не Антон, с аналогичной историей вышедший в другое измерение…

— Будет скромничать, доктор, кто в каком измерении, история разберется. Скрипач, стало быть, — это вы, так и пишем.

— Антон уже на шестом курсе задумал и начал понемногу набрасывать книгу о музыке и человеке… Музыке и психике… Музыке и душе… Лишние какие-то слова, даже слово «музыка» — лишнее…

Поиск вел с разных сторон: ездил в культурологические экспедиции, наблюдал за детьми и взрослыми, рылся в библиотеке, собрал необозримый материал по звуковому общению в природе и воздействию музыки на живое; по истории музыки и ее врачебному применению… Литературный вид успел придать только нескольким фрагментам.

После этого разговора все стало немного понятнее.

Наброски Лялина привожу вперемешку с пояснениями д-ра Павлова и моими вопросами.

Музыка — это предзнание.

Из письма Бетховена

…На поляне, залитой солнцем, на руку мне, прямо на часы, прыгнул с травинки кузнечик.

Потушил зайчик. Замер.

Секундная стрелка, показалось, побежала быстрей. Я не двинулся. Десантник начал медленно сучить лапками, шевелить крылышками…

Спугнул. Чик! — опять прыгнул.

Я снял часы, положил в траву.

Присела на полсекунды иссиня-черная муха… Медленно, пошатываясь, как пьяная, переползла по прозрачной выпуклости стекла какая-то помятая букашка… Чи-чик! — кузнечик опять.

Я опять его отпугнул.

А он снова — прыг!..

У каждых часов собственный голос. Сентиментален тонюсенький писк миниатюрной дамской «Мечты». Внушительно, целеустремленно теньканье мужских часов марки «Победа». Увесисто, по-солдатски, марширует будильник «Восход». По-старушечьи шаркают допотопные ходики. Мои, называемые «Алмаз», тикают с ускользающим призвоном, я изучил их песню, подкладывая на ночь под подушку. Когда не приходил сон, меня убаюкивал стучащий под ухом молоточек, покрытый бахромой с колокольцами…

У Пастернака потом нашел строчку, объяснившую поведение кузнечика: Сверчки и стрекозы как часики тикают…

Точности тут нет: сверчки — да, пожалуй, их свиристящее стрекотание на «тик-так» смахивает; но не слыхивал я, чтоб и стрекозы тикали; не важно это, однако, — правда поэзия не буквальна: через звуко-подобие механического и живого поэт услышал вселенское всеединство…

Иллюзии и обманы в Природе — обмолвки истин, промельки тайн. Похоже, кузнечик принял мои часы за свою невесту — совпала какая-нибудь значимая акустическая характеристика…

Страстно надо искать, чтобы так обмануться!

А нас так обмануть запросто может Музыка, гениальнейшая из обманщиц.

Случаются, впрочем, обманы и внемузыкальные.

Однажды, проходя мимо громадного административного здания, я услыхал жуткий собачий визг. Пронзительно, то умолкая, то принимаясь вновь, взвывала отчаянно-жалобно какая-то псина.

"Что за идиот мучит собаку!" — подумал я и пошел в сторону звука спасать несчастное животное от садиста-хозяина.

Подошел совсем близко. Вижу: будка проходной. Входят-выходят люди, охрана проверяет документы. Входят-выходят… Собаки нет. По-собачьи визжит, открываясь и закрываясь, дверь.

— Смазать петли надо, кретины! — кричу со злобой в пространство неизвестно кому, затыкаю уши пальцами и ухожу…

Всякий звук наша внутренняя глубина воспринимает как Чей-то — изначальное допущение слышащего: звуковой мир одушевлен, он живой.

Прамузыка: акушерка Жизни

…Шум дождей, длившихся тысячелетиями, треск и грохот громадных молний… выбросы вулканической магмы… трепет теплого океанического бульона… дрожь новорожденных, еще не верящих в свое существование комочков живого…

Наш предок, на которого мы похожи в первые две-три недели внутриутробной жизни, сначала был микроскопической клеткой, вроде амебы. Потом стал крошечным, очень быстро растущим многоклеточным шариком. Вдавился вовнутрь — стал мешочком с входным отверстием, добавил к нему с другой стороны выходное — стал миникишкой. Подрос — начал напоминать обыкновенную гидру, живущую ныне в небольших теплых прудах. Вырос еще и превратился в нечто рыбоподобное…

Его наружная оболочка, прабабушка нашей кожи, стала средоточием первых высокораздражимых клеток. Поверхностные клетки, что попроще и погрубей, сделались самым расхожим материалом тела, а самые чуткие отступили внутрь, оставив снаружи только отростки, и образовали мозговую элиту…

То, что было борьбою за выживание, стало чувствительностью. Бывшее умирание стало болью, бывшее спасение — наслаждением, с тем чтобы потом продвинуться на вакансии горя и счастья.

Сквозь считанные оконца выглядывал предок в Неведомое — сквозь узенькие дырочки ощущений, строго соизмеренные с границами безопасности. Чуть дальше — неприятности, еще дальше — непоправимые катастрофы. Оконца — на грани разрушительного и полезного, на полунейтральной полосе.

Когда ешь желе или холодец, отчетливо ощутима вибрационная дрожь при каждом прикосновении, такая же, как при дотрагиваньи до медузы: живая студенистая ткань и звукочувствительна, и чревата звуком сама; и недаром слово «волнение» относимо и к чувствам, и к состоянию физических сред…

Первоокеанская звукодрожь была акушеркой всего живого. Прамузыка эта воспроизводится снова и снова при зарождении каждого организма и каждой клетки. Исследования показали, что микрозвуками очень точно выверенных частот общаются между собой делящиеся хромосомы; звуковыми волнами обмениваются сперматозоиды и яйцеклетки… Они поют песни и арии, они разговаривают!

Звук старше Жизни

Посмотри на море или кинь камешек в лужу — стоит встретиться двум движениям или движению и покою (который всегда есть тоже движение, принимаемое за несуществующее), — тут же возникает волна и распространяется насколько возможно.