Чтение онлайн

Крошка пристально смотрит на меня, ее глаза наполняются слезами.

— Он уже не здесь, Пульга, — шепчет она, — он ушел.

— Он именно здесь, — отвечаю я. — И я собираюсь отвезти его домой.

— Послушай, — говорит она, мягко обнимая меня за плечи. Я пытаюсь оттолкнуть ее, но она держит крепко. — Ты думаешь, он хотел бы, чтобы ты вернулся? Думаешь, он хотел бы, чтобы ты сейчас оказался в Барриосе? Ты хотел бы, чтобы он поехал обратно, если бы ты сейчас лежал на этом столе?

— Пусти, — требую я, но она не слушается. Не отпускает.

— Ты должен ехать дальше.

Я закрываю глаза и трясу головой. Нет! Что я должен, так это забрать Чико. Взвалить на спину его искалеченное тело и нести домой, через границы, через поля, мимо наркос, полицейских и скрежещущих поездов. В то место, которое мы любим и ненавидим, которое любит и ненавидит нас.

— Ты поедешь дальше, — говорит мне Крошка. — Мъгпоедем дальше. И мы доберемся куда надо, ради Чико, понятно?

Я снова мотаю головой, но сам морщусь, потому что слышу, как всего несколько дней назад обещал Чико именно это: что мы доберемся, мы сможем.

«Да что ты знал?» — говорю я себе, глядя на Чико, потом обнимаю его тело, хоть оно уже пахнет смертью, а лицо стало чужим, и твержу ему:

— Прости меня… Мне так жаль…

Крошка тянет меня прочь и обнимает.

— Он уже не здесь, Пульга. Он вот тут, — говорит она и кладет ладонь мне на грудь, туда, где сердце. — Он всегда будет тут.

Да только сердца у меня больше нет. Оно разбито.

Крошка не понимает и никогда не сможет понять. Она не любила Чико так, как я. И не из-за нее он погиб.

А из-за меня.

Несколько мужчин из шелтера начинают делать гроб. Отец Хименес остается со мной и Крошкой. Все это время мы сидим во дворике. Крошка тихая, собранная; я то и дело забываю, что она рядом, и вспоминаю, лишь когда начинаю плакать и чувствую ее легкое прикосновение к моей руки или плечу.

Я думаю о последней улыбке Чико.

Іде-то в стороне — далеко-далеко от нас с Крошкой — снуют женщины, они входят в шелтер и выходят из него, вкладывают нам в руки кружки с водой или с кофе и ломти хлеба.

Солнце движется по небосводу, и отец Хименес вдруг встает и начинает говорить. Его голос наполняет патио, а я все смотрю на Чико.

Я даже не помню, заходил ли внутрь.

Он говорит всем этим чужакам (которые на самом деле не чужаки, потому что тоже оплакивают Чико), что мы тут на земле горюем по мертвым, но они уже в лучшем мире. Он говорит о славе Господней и о том, что Чико теперь воссоединился со своим создателем.

Но я думаю о том, что он воссоединился со своей мамитой, и представляю его, бегущего прямо в ее объятия.

Отец Хименес говорит, что Чико больше ничего не требуется, что он не будет испытывать ни боли, ни голода, ни жажды. Теперь он в безопасности, в надежных руках Бога. Я знаю, что отец Хименес обязан говорить именно это. Такие слова положено произносить всем священникам. И пусть даже какая-то часть меня не желает ничего слушать, другая часть позволяет словам падре омывать мое сознание, подобно воде, и цепляется за надежду, которую они несут. Но я уже больше не знаю, во что мне верить. И даже не знаю, верю ли я в Бога. Ведь если Бог существует и все видит, почему же тогда он не видит нас?

Почему?

И почему мы должны умереть, чтобы наконец-то оказаться в безопасности? Почему лишь в смерти мы можем воссоединиться с нашими матерями? Но это вопросы, на которые никто и никогда не даст ответы. А может, на них и нет ответов. Просто нет, и все.

Падре Хименес заканчивает, и теперь патио наполняют лишь голоса молящихся да мерцание свечей. А еще тут Чико.

Его кладут в ящик. А потом поднимают на плечи.

И мы идем на кладбище.

Чико опускают в вырытую кем-то яму.

И падре снова говорит, но я могу думать только про идиотскую улыбку Чико. Потом я бросаю в яму горсть земли, и каждый ее комок тяжелым грузом ложится на мое сердце.

Как я оставлю его здесь?

Но я так и поступаю. Мы так и поступаем. Я бросаю на него все новые и новые комья земли. И они летят в свежевырытую яму.

И вот он уже глубоко под землей, словно его никогда и не было. Но он был! Даже если миру не было до него никакого дела.

Я чувствую, как кто-то смотрит на меня, когда я стираю свою одежду в раковине за зданием прию-та. Но когда я поднимаю взгляд, с трудом верю своим глазам: это действительно она, женщина, которая была на поезде и в поле. Это ее я видела, паря над ней в небе, и ее мысли — мольбы о помощи — я тогда услышала. Она стоит в дверях, склонив голову, и обнимает за плечи девочку. У нее напряженный взгляд.

— Соmо esta? Как он, твой брат? — спрашивает она, имея в виду Пульгу. — С ним все будет в порядке?

Когда я в первый раз увидела их тут, девочку и ее родителей, то подумала, что это призраки. Я не знала, что в ту ночь им удалось вернуться на поезд, и не знала, что они тоже тут остановились. Но вот она здесь. Она была среди женщин, которые омывали лицо Чико. И ее муж тоже здесь: он был среди тех мужчин, что сколачивали и несли гроб.

Я отрываю глаза от джинсов, которые перед этим старательно терла, и говорю женщине:

— Я не знаю…

Она кивает. Не понимаю, как можно чувствовать связь с посторонним человеком, чувствовать, что вы были знакомы в какой-то другой жизни, но именно такое ощущение у меня и возникает.

— Поезд отходит завтра, — говорит женщина. Она все так же напряженно смотрит на меня, будто пытаясь вспомнить, где и когда мы виделись. — Ты должна сделать так, чтобы вы на него сели. Заставь его ехать дальше.

Я знаю, что она права. После похорон, которые были три дня назад, Пульга не сказал ни слова. Если не заставить его поскорее уехать, он, пожалуй, будет все глубже и глубже тонуть в своем горе, пока оно окончательно его не поглотит. Но я боюсь, что он откажется, что он не сможет покинуть Чико.