Чтение онлайн

В честь Альберта был дан завтрак художниками совместно с писателями и журналистами. Сотни людей, собравшихся у ресторана посмотреть съезд знаменитостей, стали свидетелями прибытия Альберта и Мэри Гильмор, девяностолетней поэтессы, «старейшины австралийской литературы». Альберт, галантно поддерживая свою спутницу под руку, провел ее через толпу к подъезду ресторана. Завтрак был нелегким испытанием для Альберта. Он молча и оторопело слушал ораторов, которые один за другим превозносили его и его работы в выражениях, смысл которых был ему не очень понятен. Он только важно кланялся каждый раз, когда очередной оратор называл его имя.

Будучи в Сиднее, Альберт позировал хорошо известному художнику Уильяму Даржи.

«Когда Фрэнк Клюн спросил меня, не хотел бы я написать портрет Наматжиры, я охотно согласился, — писал Даржи, — но, узнав, что в течение дня единственно свободным временем Альберта от нескончаемых официальных и частных встреч были часы от пяти до восьми утра, я было заколебался. Однако Клюн уверил меня, что Альберт в пять утра всегда на ногах. Ну, раз Альберт может вставать в пять, сказал я, то и я, чтобы писать его, буду делать то же самое. Так четыре утра подряд Альберт позировал мне в импровизированной студии на Макли-стрит.

Во время сеансов мне удалось довольно близко познакомиться с Альбертом. Я обнаружил, что это очень умный человек; родись белым, он преуспел бы в любой области. Одним словом, я, как художник-портретист (и поэтому кое-что смыслящий в задатках, которые приводят белых к успеху в среде своих сограждан), полагаю, имею право утверждать, что Альберт Наматжира был исключительной личностью, какие редко встречаются среди людей, независимо от расы и цвета кожи. Альберт оказался столь же хорошим критиком, как и художником. Я убедился в этом, когда об одном хорошо известном австралийском художнике он сказал: «Он не умеет делать так, чтобы сторона дерева, которая ярко освещена, была того же цвета, что и сторона в тени. Переверните его картину вверх ногами, и гора на заднем плане будет казаться ближе, чем деревья на переднем. Так неверно. Я умею делать лучше». Это было очень тонкое профессиональное наблюдение, и я понял, что могу относиться к Альберту только как к коллеге.

В течение четырех дней, что я писал портрет Альберта, мне приходилось бывать вместе с ним на всевозможных встречах и приемах, и там я увидел, что он очень и очень несчастен в этой чуждой для него среде. Как-то он подошел ко мне, легонько подтолкнул сзади и, когда я обернулся, прошептал: «Пошли отсюда — пойдемте в вашу студию и поговорим о картинах».

Я не мог не сравнить Альберта здесь с Альбертом, каким он был в родном краю, в Центральной Австралии, где я некогда сопровождал его в поездках на натуру. В своей среде он чувствовал себя несравненно счастливее и был в высшей степени интересным собеседником. Мне нет надобности говорить о том, что многие австралийцы, путешествовавшие по местам, которые он писал, знают, насколько акварели точно воспроизводили облик его родного края. Его цвета нисколько не преувеличены, за исключением, может быть, ранних работ, когда он только постигал технику акварели. Альберт, конечно, не является самым великим акварелистом, которого когда-либо рождала Австралия, однако его достижения не могут быть преуменьшены ни одним мало-мальски честным художником».

Даржи нашел в Наматжире великолепный объект для своего полотна.

«Альберт обладает большим чувством собственного достоинства, — говорил он. — Его внутреннее достоинство ассоциируется у меня со спокойствием, которое присуще античным скульптурам римлян и жителям пустыни — арабам. Его лицо — великолепный материал для портрета».

Портрет Наматжиры кисти Даржи был удостоен премии Арчибальда за 1956 год.

А как относился к Даржи Альберт? «Мистер Даржи умный, прекрасный художник, — говорил он. — Он пишет мое лицо таким, какое оно есть. Мы о многом говорили, но не слишком много: мистер Даржи не так разговорчив, как другие».

Хотя Альберт и очень интересовался работой Даржи маслом, но сам он писал в Сиднее в привычной для него технике акварели. Его попросили написать несколько городских пейзажей и отвезли на площадь Мартина. Он поставил мольберт, раскрыл коробку с новыми красками и кистями и попытался запечатлеть вид суетливого, полного движения города, но непривычность обстановки, шум и толпы любопытных мешали ему. Прекратив работу, он сменил кисть на перо и стал раздавать автографы. Охотники за автографами осаждали его всюду, где бы он ни появлялся, и он никогда не отказывал, хотя обилие людей, толпящихся вокруг, смущало его. Когда он подписывал в столичном магазине рождественские открытки с его репродукциями, лицо его выражало терпеливую покорность и лишь глаза, которые он время от времени поднимал на окружавшее его скопище людей, выдавали глубокое смятение.

Где бы на людях ни появлялся Альберт, он казался скучающим, выглядел утомленным; лишь когда пришло время возвращаться домой, он почувствовал облегчение. Его новый автомобиль ломился от подарков, начиная с холодильника и кончая всякими мелочами.

Газеты Сиднея освещали каждый шаг Наматжиры, и у многих сложилось впечатление, что с ним носятся, как со «звездой», ради рекламы, нисколько не считаясь при этом с его личными чувствами. Лорд-мэр призывал к широкой кампании за улучшение положения черного художника, выступал против «постыдного обращения» с Наматжирой в Северной Территории.

Бил Хэрни, близкий друг Альберта, занимавший одно время какой-то пост в департаменте по делам туземцев, с негодованием писал в аделаидской «Ньюз»: «Не пристало лорд-мэру столицы штата, граждане которого в прошлом безжалостно истребляли коренных жителей, рассуждать о «постыдном обращении». Я до глубины души возмущен позорным и унизительным использованием великого австралийца в рекламных целях, с тем чтобы магазины могли сбыть побольше залежалых товаров. Постыдно и недостойно играть на славе и таланте Наматжиры для собственного прославления. Некоторые носятся с ним лишь потому, что работы его стали модными. Надеюсь, они не откажут ему в практической помощи, когда он состарится и будет нуждаться в поддержке».

А тем временем Альберт возвращался в Центральную Австралию и не ведал, что вновь разгорелся спор вокруг его имени. Он ехал в новом грузовике в сопровождении Кита и Берта Гардинера, который вел машину. В Кутамундре, где они остановились переночевать, в честь Наматжиры был устроен обед. Его дала Барбара Андерхилл, отец которой одно время жил в Алис-Спрингсе.

Узнав, что знаменитый Наматжира находится в городе, мэр Кутамундры спешно решил поприветствовать его от лица жителей. Когда мисс Андерхилл передала Наматжире во время обеда просьбу мэра, он согласился: «Ну что ж, пусть». Выслушав приветственную речь, Альберт промолвил: «Барбара, будьте добры, чуточку лимонада. Благодарю вас, мистер мэр». На этом все и кончилось.

На Альберта никогда не производило никакого впечатления высокое положение людей. Он любил в людях людей, а не сановных лиц.

В течение двухтысячемильного путешествия из Сиднея радость Альберту доставляли порой самые простые вещи. Берт Гардинер рассказывает: «Альберт увидел иллюминированный фирменный знак с изображением барашка, рекламировавший бензин фирмы «Золотое руно». Барашек так ему понравился, что он тут же заявил, что хочет такого же для своей любимой внучки Бидди. Грузовик наш и так уже был полон даров для семьи, но Альберт продолжал настаивать, что хочет барашка, и все тут. Каждый раз, когда мы проезжали мимо или останавливались у заправочной станции фирмы «Золотое руно», Альберт начинал твердить: «Я хотел бы одного из таких барашков». Дело кончилось тем, что на одной из обслуживающих станций хозяин, услышав настояния Альберта, спросил у меня, всерьез ли просит об этом Альберт. «Вы еще сомневаетесь? — ответил я. — Да он вот уже добрую тысячу миль требует такого барашка. Сколько дней не дает мне покоя!» Хозяин посмеялся и, войдя в наше положение, сказал, что недалеко на свалке есть старый, но еще вполне приличный «барашек», его водрузили там местные шутники, сорвав с гаража в канун Нового года. С радостной улыбкой забрал Альберт своего долгожданного «барашка» и погрузил в автомобиль».

По приезде в Алис-Спрингс Альберт в первую очередь попросил остановить машину у больницы, где после операции поправлялась Рубина. Нагрузившись подарками, яркими хлопчатобумажными платьями, красивыми шарфами, теплыми одеялами, он направился в палату к супруге и свалил все ей на кровать.

«Когда волнение, вызванное подарками, улеглось, — рассказывала сестра Шнейдер, — Альберт лично поблагодарил дежуривших сестер за уход за его женой. Рубина намекнула Альберту, что было бы неплохо, если бы он написал что-нибудь для хирурга и меня в знак благодарности за наши о ней заботы. Через несколько дней, когда я подошла к койке Рубины, она извлекла из тумбочки великолепную акварель Альберта и, смущаясь, предложила ее мне; лицо ее светилось счастьем и гордостью.