Чтение онлайн

Видимо, отец Гидеон тоже был достаточно наблюдателен.

— Не должны, — сказал он со значением, — Разве что, обычных уличных грабителей.

— Не их время. В этот час они уже прячутся по норам. Разве что мы встретим патруль стражи. Но нам-то ее бояться не стоит, ваша сутана — лучший пропуск здесь.

— Я бы предпочел не проверять.

— Тоже верно. Может, теперь расскажете, куда мы идем?

— Я условился о встрече в одном месте неподалеку. Старый дом на окраине. Нас там будут ждать.

— Стойте, отче, а когда вы успели? — я даже запрокинула голову, пытаясь увидеть его лицо, но увидела лишь тень его подбородка.

— Нынче вечером, — сказал он неловким, точно извиняющимся тоном, — Мне пришлось тайно выйти на связь с ними. Я имею в виду людей графа. Это получилось очень просто.

— Либри-терминал, — поняла я.

— Совершенно верно. Мне не пришлось ничего делать. Они уже ждали. Я получил электронную депешу, чье содержание было не очень объемным, но вполне конкретным. Я бы сказал, это была лаконичная записка, не оставляющая простора для толкований. В ней было заключено требование — чтобы я явился этой ночью по указанному адресу, если хочу чтобы все закончилось быстро и без лишних мучений близких мне людей. Обороты были совершенно нейтральными, но уверяю, меня бросило в пот, когда я прочитал.

— И вы смолчали! — не удержалась я.

— Извините… На то у меня была причина. Я до сих пор корю, что позволил вам уговорить меня. Кто знает, может хватило бы лишь моей жизни чтобы откупиться от этих мерзавцев…

— Не городите ерунды, святой отец. Это не те люди. Максимум, что они могут нам предложить — быструю безболезненную смерть. И знаете, мы уже в той ситуации чтобы этот вариант показался нам весьма щедрым с их стороны…

— Увы, скоро нам предстоит это узнать, — отозвался он безрадостно.

— Не печальтесь. Кто знает, может вас когда-нибудь за это канонизируют. Святой Гидеон Нантский — хорошо, черт возьми! Жаль, что я к вам не примажусь. Некрещеных не слишком охотно принимают в святые, я слышала. А ведь какой шанс бы был!.. Святая Альберка Хересская, например! Ей-Богу, мне было бы приятно, если бы прихожане пропускали стаканчик хереса за мое здоровье.

Двигаться по ночным улицам было тяжело, хотя мне не приходилось прикладывать для этого сил, все делали Клаудо с отцом Гидеоном. Но я все равно ощущала такое напряжение, словно мы двигались по огромной трубе, преодолевая невероятное давление. Как пузырьки воздуха, оказавшиеся в патрубке исполинского двигателя. И чем дальше мы двигались, тем сложнее мне было отважно смотреть вперед. Каждый шаг отдалял нас все дальше и дальше от Бальдульфа, от теплого дома, привычной кровати и надежных стен. Хотя расстояние уже не играло роли — первый шаг, сделанный за порог, уже проложил между нами тысячи миль. Чтобы заглушить ветер, гудящий в водосточных трубах и скрежещущий черепицей, мне приходилось болтать без умолку. Нелепая попытка задавить собственный страх. Отец Гидеон не поддавался на попытки разговорить его — был мрачен, молчалив и сосредоточен, как и подобает Воину Христову, отправившемуся на верную смерть. Наверно, с такими же суровыми ликами прежде собирались в свой последний путь святые и великомученики, чьи желтые изможденные лица встречались мне в церковном информатории.

— Святой отец, мы ведь скоро умрем, да?

— А?.. — его лицо на миг прояснилось. Долго смотреть на него мне было трудно — приходилось сильно запрокидывать голову, отчего начинала немилосердно болеть шея, — Да, дочь моя, да будет милостив к нам Создатель. Полагаю, мы умрем.

— Значит, я могу позволить себе откровенность?

— О чем вы?

— Я могу рассказать свою историю, — я улыбнулась, — Я имею в виду, перед смертью мне уже незачем лгать, верно?

— Наверно.

— Я подумала, что с моей стороны было бы неблагодарно так и не рассказать вам ее. Клаудо, подай-ка мне бурдюк… спасибо… Уфф. Отвратительно — пить хорошее вино ночью на улице. В этом есть что-то неизъяснимо пошлое. Так что, святой отец, вас еще интересует это?

— Ваша история? Пожалуй, — он кивнул, — Но она не столько важна мне, как важна вам самой, Альберка. Это не просто история. Это своего рода символ. Ваши духовные вериги, которые всегда с вами и которые вы сами на себя наложили и с тех пор несете. Когда вы сможете высказать то, что накопилось у вас на душе, вам станет легче. Эта история стала самым первым камнем. Выбить его — и вам проще будет избавиться от прочих. А камней у вас в душе скопилось преизрядное количество…

— Звучит разумно. Значит, еще одна попытка? Без лицемерия, без лжи, без фальши?

— Без лицемерия, без лжи, без фальши, — ровно повторил отец Гидеон, — У нас впереди не очень много времени, дочь моя.

— Тогда я постараюсь быть краткой, святой отец. Моя история… Дьявол, обстановка не благоволит рассказу. Хотелось бы мне сейчас иметь здесь теплый камин, стакан подогретого вина с гвоздикой, толстое одеяло… Мало того, что мы отправляемся на верную смерть, так еще и вынуждены делать это в таких унизительных условиях!.. Извините, мне трудно сосредоточиться. Ложь вытекает сама, а правду приходится выковыривать, как застрявшую в горле кость. Полагаю, начать вновь придется с самого детства?

— Как вам будет удобнее.

— Ну ладно… Родилась я в Нанте, это истинная правда. Мой отец, конечно, не был вилланом, и герцогом он тоже не был. А был он простым городским ремесленником, специалистом по многоконтурным микросхемам. У него была своя мастерская, недурно обставленная, в которой он целыми днями что-то паял и сверлил. Мелкой девчонкой я любила там бывать. Украдкой, конечно. Там пахло особенным запахом. Запах раскаленного текстолита, припоя, горячего металла… И инструменты у отца были забавные — крохотные, как для фей. Крохотные молоточки, крохотные пинцеты, крохотные паяльнички… Он надевал на лоб специальные очки с толстенными линзами, отчего делался похож на какую-то глубоководную рыбу, и корпел над микросхемами, то ругаясь под нос, то весело напевая. У нас был свой домик, и не на окраине, а в хорошем районе, где жили преимущественно другие ремесленники. Позитронщики, химики, генетики, биохимики, чертежники… Домик был небольшой, но уютный, на нем в изобилии рос плющ, специальный сорт генно-модицифированного плюща, который пах жимолостью и сиренью одновременно. Его было так много, что весь домик утопал в этом плюще, и внутри всегда была тень, даже в самый жаркий день. Тень, которая пахнет жимолостью и сиренью. Я опять отвлекаюсь, да?

— Говорите то, что хотите сказать, и неважно, сколько времени это займет.

— Вы сбавили шаг, значит, хотите дослушать историю до того, как мы придем.

— Верно.

— Тогда и я не стану тянуть. Забыла сказать, росла я без матери. Бедняжка умерла во время эпидемии оспы, прошедшейся по Нанту когда мне было два или три года. Но, честно говоря, я была жизнерадостным ребенком с весьма живым нравом, так что даже это не сильно омрачало мое детство. У меня был домик, каждый дюйм которого был мне знаком, была мастерская отца, где можно было, спрятавшись, наблюдать за его работой, была уличная ребятня, с которой я разоряла окрестные сады и играла в «три жабы». Словом, детство у меня было такое, на какое и грех бы жаловаться. Я надеялась быстро вырасти и стать специалистом по многоконтурным микросхемам. Да, я всегда была тем, что принято называть папиной дочкой. Я хотела работать в мастерской, где всегда пахнет текстолитом, припоем и металлом, орудовать крохотными молоточками и рассматривать микросхемы, огромные и причудливые, как созданные руками нечеловеческой расы многоярусные замки. Отец смеялся и говорил, что это дело не для женских рук. «Не забивай свою головку, попрыгунья, — говорил он, посмеиваясь в бороду и сдвинув на лоб свои очки с толстенными линзами, — Тебе и без этой пыли будет хорошо. Вот исполнится тебе десять, и я попрошу отца Иоганесса из старой церкви чтобы обучил тебя грамоте. Он старик добрый, хоть и пьяница. Выучит тебя буквам, и будешь самой первой леди в нашем квартале. А кто знает грамоту, тому ремесленником быть грех. Нет, грамотеи по лекалам микросхемы не травят, попрыгунья… Судьба тебе сидеть в графском палаццо, дела разбирать, письма читать, счет вести. И сыщется тебе жених, может не маркиз, но из хороших людей, не из нашего брата ремесленника. А даже если не выйдет, к пятнадцати годам у тебя будет достаточное приданное чтобы выдать тебя замуж за какого-нибудь рыцаря, может не из знатного рода, но смелого, честного и порядочного». Отче, там впереди никак огни стражи. Давайте-ка станем здесь за углом, обождем немного.

— Вы правы, лучше не рисковать…

— Тем больше у меня будет времени чтобы закончить. Как вы понимаете, до приданного дело не дошло. И до грамоты тоже — я заболела, когда мне исполнилось девять. Началось все со слабости, которой прежде со мной никогда не случалось. «Что с тобой, попрыгунья? — озабоченно спрашивал отец, глядя на то, как я едва ковыляю по дому, — Ты сегодня что-то не в духе, как будто?». «Ерунда, папочка, — отвечала я, хотя чувствовала себя весьма паршиво, как тающая на солнце мокрица, — Наверно, съела вчера что-то не то». Я еще не знала этого, но болезнь, гнездившаяся во мне, набирала силу. Она долго примерялась, может быть, не один год. Но когда она взялась действовать, все произошло очень быстро. В три дня она уложила меня в постель. Жар, онемение пальцев, тревожные сердцебиения, муть перед глазами… Прежде я росла здоровым ребенком, и ничем страшнее насморка не болела. Но тут я почувствовала, что мне придется столкнуться с чем-то посерьезней. Болезнь — паршивая штука, святой отец. Особенно когда тебе девять лет. Она причиняет боль и неимоверные страдания, но, что еще хуже, она пугает. Болезнь — это не разбойник, от которого можно убежать, не трактирный дебошир, которого скрутит первый же стражник, не злобный бретонец, прискакавший с запада. Это что-то страшное, но укрытое в тебе самой. Болезнь — это страх, святой отец. Ты начинаешь бояться собственного тела. Девять лет тебе казалось, что оно знакомо тебе, как знакомы собственные пальцы, каждая его черточка с детства привычна и понятна. Вот маленький шрам на голени — это когда в трехлетнем возрасте рассекла ногу о забор в палисаднике. Вот пупок, он смешной и забавный, и непонятно, зачем точно нужен. Вот родинки, которые отец называет «цыганское счастье», их много и они рассыпаны по животу, как крошечные чернильные кляксы. Но болезнь меняет это. «Это не твое тело больше, — говорит она булькающим шепотом тебе в ухо, пока ты сотрясаешься в спазмах, — Не тешь себя. Теперь в этом теле живу я. И я его настоящая хозяйка».

Отец Гидеон хмурился. Интересно, что вызвало его обеспокоенность — мой рассказ или перекликающиеся стражники на другом конце улицы?

— Откуда взялась эта болезнь — так толком никто и не сказал. «В некрещеном теле черти резвятся, — сказал старый Иоганесс, покачав головой, — И нрав у ней буйный, озорливый. Через это и черти в ней». Были и другие мнения. Один лекарь полагал, что это воспаление внутренности от дурной крови. Он поил меня отвратительными декоктами из бараньей печени, золы, мать-и-мачехи и соли. Другой, живший в соседнем квартале, утверждал, что болезнь — от ядовитых соков, проистекающих внутри, и лечил меня кровопусканиями, от которых я лежала пластом днями напролет, едва находя силы пошевелить и рукой. О, тогда я еще не знала, что все может быть гораздо хуже… Через месяц я уже едва могла пошевелить пальцами, и отцу приходилось кормить меня похлебкой с ложки, как маленького ребенка. С тех пор в его мастерской перестало пахнуть текстолитом и прочими вкусными запахами, и стук маленьких молоточков тоже не раздавался там. Днями напролет отец искал способ вылечить меня. Наверно, он был у всех лекарей в Нанте. Но толку от этого особенно не было. У них не было единого мнения, но каждый считал своим долгом предложить верное лекарство, которое поставит меня на ноги в два дня. Меня лечили мазью из заживо сожженной жабы и овсяной муки. Пилюлями из хлебного мякиша с пауками. Растирали водорослями и делали компрессы из прелого сена. Отец не жалел денег на лекарей. Однажды ему удалось привести военного лекаря из казармы, который лечил графских префектусов. Он был худой, подтянутый и молчаливый, с армейской выправкой и длинными усами. Пахло от него лошадьми и водкой. Он не стал класть мне на грудь неграненые агаты с рубинами, не щупал кончики пальцев и не заглядывал в рот. Только взял кровь большим страшным шприцом, приложил к голове какую-то пластинку с проводами и несколько минут слушал какой-то писк. Когда он встал, лицо у него было угрюмое и скорбное. «Все поздно, — сказал он сухо, собирая свои странные инструменты, — спинальные рефлексы уже мертвы. Надо думать, скоро все закончится… Если бы месяцем раньше…». Он произнес еще несколько слов на латыни, которых не поняла ни я, ни отец, а потом добавил сквозь зубы — «Жаль девчонку, ну да дело такое… Дня через три отойдет, верно». Отец заплатил ему пять денариев — королевская плата.