Чтение онлайн

— Тогда обойдешься без сладкого. — Баронесса отодвинулась, надула губки и засунула ладони под мышки. — И никакой койки до свадьбы!

На что я только хмыкнул и подстегнул вожжами кобылку. Молодая еще Наталия. Отлучалка пока не выросла.

Кобыла, рванув повозку, пошла ровной широкой рысью, и скорость двуколки существенно приросла.

Наталия Васильевна, враз раздумав на меня сердиться, привалилась к моему плечу и восхищенно залепетала:

— Прелестная у вас тут природа. Почти как у нас в Черной Руси. «Короче становился день. Лесов таинственная сень с печальным шумом обнажалась». Любите Пушкина?

— А кто его не любит, — ответил ей серьезно. — Пушкин — это наше все.

— Как здорово это вы сказали. Действительно, он наше все. К сожалению, все, что осталось от старого мира…

— Я думаю, что товарищи еще попытаются «сбросить Пушкина с корабля современности». Но этого у них не выйдет. Не справятся товарищи с Пушкиным. Калибр не тот.

— А зачем они будут отказываться от Пушкина? — возразила мне Наталия Васильевна. — Какая глупость!

— Затем, что он аристократ, крепостник, помещик, камер-юнкер и ездил в гости к царю. Разве этого мало, чтобы объявить его врагом народа? И за меньшее сейчас товарищи к стенке ставят.

— А как же русская культура? — удивилась баронесса.

— Русская культура для товарищей — всего лишь орудие великодержавного русского шовинизма в угнетении национальных меньшинств. У них своя культура будет насаждаться — пролетарская. Пролеткульт, не к ночи будь помянут.

Но судьбы культуры милосердную сестру волновали гораздо меньше, чем ее собственная судьба.

— Георгий Дмитриевич, скажите правду: зачем вам нужна эта свадьба? Я же вдова. Свободная женщина. Все, что вы хотите от меня, вы и так имеете. Даже больше…

— Эта свадьба нужна для того, чтобы на вас, разлюбезная моя Наталия Васильевна, не упал топор этой кровавой революции при любом исходе моей судьбы, — пояснил я ей свои резоны. — Так мы уберем баронессу в туман войны. А замуж за разночинца Волынского пойдет мещанка Зайцева. О чем отец Мельхиседек вам выдаст выписку из метрической книги нашего прихода. На основании справки о мобилизации Наталии Зайцевой в Красную армию. Вместе с этой справкой такая метрика — это ваш мандатный базис на будущее, если судьба заставит остаться на территориях, подконтрольных товарищам. Бюрократию большевики разведут такую, что царским чиновникам даже не снилась. Все, что Салтыков-Щедрин писал как юмор, будет реальностью. И жизнь настанет такая, что без бумажки ты букашка, а с бумажкой — человек.

— А вам самому что это дает? — теребила она меня на какие-то особые признания.

Не стал ее разочаровывать и сказал правду:

— Я просто буду мужем красивой женщины. Любимой женщины! Разве этого мало? Так как насчет баньки?

— Все я умею, — пробурчала баронесса, — даже коров доить. Война всему научит…

А сама улыбается до ямочек на щеках, и глаза шалые.

Двенадцать верст дороги резвой рысью пролетели быстро. Хорошую кобылку нам сосватал интендант Шапиро.

Припомнив, что ключи от дома у Трифона, уже в селе сразу свернул на соседнюю улицу к его подворью.

На нашу удачу, хозяин был на своем дворе и с характерным хеканьем долбил колуном по свежим срезам березовых чурбаков. А его младшие сыновья, погодки десяти и одиннадцати лет, на подхвате таскали колотые дрова и укладывали их в большую поленницу. По виду поленницы дров для растопки Трифонову семейству должно хватить на две зимы. Не меньше.

Сам Трифон был одет в расхристанную, без опояски кумачовую косоворотку с закатанными рукавами, штаны заправлены в высокие шерстяные носки, на ногах — опорки от сапог. Из-под войлочного шляпка на его лоб обильно струился пот.

— Бог в помощь, Триш, — крикнул ему через забор. — Я смотрю, ты скоро Стоянова переплюнешь по количеству дров.

Неизвестно какими судьбами заброшенный в наше село болгарин Стоянов был притчей во языцех, как самый справный и запасливый хозяин в округе.

— Его переплюнешь, куркуля. — Трифон с облегчением положил колун на колоду — появился повод законно сачкануть — и пошел открывать нам ворота, по пути распинывая ногами пестрых кур. — У него вокруг двора уже крепость цельная из дров сложена: хошь из пушки его шибай!

Трифон потянул половинку ворот и натугой стал ее открывать. Ворота у справного хозяина не скрипели, петли были вовремя смазаны дегтем.

— Заезжай, — скомандовал он, открывая настежь вторую створку ворот.

Мы не преминули воспользоваться любезным приглашением и послали лошадь во двор. Не на улице же нам отсвечивать полковым богатством.

— Ну, здорова, Митрич, — широко распахнув объятия, залапал меня мужик, стуча по спине, как только я слез с двуколки. — Рад видеть целой тушкой. А то я уж тя похоронил грешным делом. И свечку за упокой в церкви поставил, и отпевание отцу Мельхиседеку заказал. Сказывали лятошиновские бабы, что стрельнули тебя товарищи в другой день.

— Нашел кому верить — лятошиновским бабам! — засмеялся я непроизвольно. — Не дождетесь! Вот, знакомьтесь. Это Трифон Кузьмич Евдокимов — суровый артиллерист, хозяин и надежный глава большого семейства. А это моя невеста — Наталия Васильевна.

Баронесса, сидя в двуколке, вежливо ему поклонилась одной головой.

— Доброго вам здравичка, — поклонился мужик в ответ и, повернувшись к крыльцу, громко гаркнул: — Жена, квас тащи! Гости у нас с дороги.

Младший Тришкин малец тут же подорвался со двора в избу — продублировать тятин приказ.

На крыльцо вышла беременная баба с торчащим уже на нос животом. В руках она держала обливную крынку.

Трифон, взяв у жены из рук крынку, протянул ее в двуколку баронессе:

— Не побрезгуйте, барыня, нашим угощением.

— Я не барыня, — улыбнулась ему Наталия Васильевна, да так, что Тришкина жена моментально потемневшим глазом взревновала своего мужика до смерти.

— Это нам товарищи от щедрот шмотья подкинули, — пояснил я наши обновки. — А так Наталия Васильевна — городская, с Западного края, с города Гродно. Совсем не барыня.

Жена Трифона поджала губы, завистливо глядя на венгерку баронессы.

А сам Трифон, собственнически облапив торчащий живот жены, похвастал мне:

— Смотри, Митрич, это уже послевоенное производство.

Жена Трифона перенесла такой парад стоически.

Баронесса, не слезая с двуколки, протянула мне крынку с остатками кваса.

Квас был хорош. Ядрен. На хрену настоян. И в меру холоден.

То, что надо с дороги.

Баня, в которой мы с баронессой отмыли до хруста свои телеса, и последующая ночь под собственной крышей после баньки с дубовым веничком стали последним спокойным времечком. Оттягом! Несмотря на бурные «половые эксперименты».