Чтение онлайн

– А мама любила с икрой. Даже слюнки текут…

За столом много шутили и много смеялись.

Саша буквально заразился веселым настроением подруг, поэтому, с удовольствием налегая на угощение, довольно раскованно и бесшабашно парировал кокетливые колкости и игривые поддразнивания девчонок. Как единственному мужчине в языкастой женской компании, ему пришлось держать оборону за всех парней. Он запросто включался в разговор, все больше удивляя Веру: «Кажется, истукан оживает, да и Клара сегодня необычно разговорчивая».

Саша настолько расслабился в этой по-домашнему теплой обстановке, что поздно заметил сверлящий взгляд Веры, которая, подперев рукой подбородок, откровенно его изучала. В этот момент он вдруг почувствовал себя лишним: «Как заноза в указательном пальце», – промелькнуло в голове. Нестерпимо захотелось закурить.

– Мне пора, – заявил Саша.

Задерживать его не стали. Клара пошла проводить. На пороге он на прощание обнял ее:

– Какая ты сегодня…– В распахнутых глазах было столько обожания, что Саша запнулся. – Пока! – поспешно отстранился от девушки и вышел на мороз.

Вьюга сквозняком швырнула в лицо Клары пригоршню колючего снега, заставив немедленно закрыть дверь. Прежде, чем вернуться в комнату, она провела рукой по щеке. Она не плачет – это просто тают снежинки…

Порыв вьюжного ветра заставил поднять воротник, опустить уши шапки, поглубже спрятать нос в шарф. Двое мужчин шли по улице. Их фигуры то и дело исчезали в снежном вихре.

Через полчаса Саша понял, что стоит на вокзале. Растерянно озираясь, вошел в полупустой зал ожидания и, выбрав свободное место, устало опустился на скамью. Слишком много вопросов, требующих прямых и честных ответов. Захотелось купить билет. Домой. В Ленинград. Он всегда считал, что уехать – это единственный способ избежать проблем.

В свое время в полной решимости порвать все связи с прошлым, жить без волнений и суеты, он подался на север, но что-то пошло не так. Выходит, цель оказалась ложной?

Саша сумел приспособиться к непростым условиям жизни в провинциальном городишке, вообразив себя одиноким волком. Никто толком не знал его. И до сих пор закрытость парня не привлекала к нему людей, а лишь порождала всевозможные слухи, например, что он убежденный холостяк, или, того хуже, опасный преступник. Та же ведьма Верка однажды так и заявила:

– Я знаю, что ты судимый.

– Это – домыслы.

– Судьи так не считали, наоборот, дали срок, может, и условный.

– Можешь верить, чему хочешь.

Саша резко вздрогнул, когда его взгляд неожиданно выхватил из билетной очереди строгий профиль молодой женщины.

«Нет, не ведьма, – ухмыльнулся он и машинально протер глаза. – Привидится же такое, хотя сегодня она была вполне миролюбива».

Само собой возникший перед глазами образ Клары возродил незаконченный внутренний спор.

– Как быть, как изо дня в день выносить ее присутствие? Она сводит с ума своей наивностью и собачей преданностью.

– Нечего притворяться перед самим собой – девушка тебе нравится уже тем, что не похожа ни на одну из твоих знакомых, вся такая искренняя, живая.

– Всего лишь нравится. Ни о какой любви не может быть и речи, нет нужды загонять себя в капкан амурного бреда.

– Признайся, еще ни одна женщина не внесла в твою жизнь столько светлых тонов.

– И что, теперь молиться на нее?

– Этого не требуется, но вряд ли припомнишь, чтобы кто-нибудь нуждался в тебе до такой степени.

– Мои родные…

Голос замолчал.

Да, у него есть семья, она и сейчас поддерживает – регулярно шлет посылки с вложенными короткими записками. Но за все время – ни одного письма. Его семья жила по другим правилам, так отличающимся от того, с чем он сегодня столкнулся.

Зябко поежившись от нахлынувших мыслей, он вдруг вспомнил другой зал ожидания.

Ленинград. Вокзал. Детские ножки в кожаных сандаликах скользят по мраморному полу, в руке зажат альбомный лист с новым рисунком. Саша почти первоклассник, и он встречает отца!

Внезапно, словно не в силах бежать в едином ритме с этим маленьким сгустком чистой радости, ноги заплелись, мальчишка полетел на пол, ушиб коленку, буквально подкатился к отцовским ногам и уже готов был разреветься, но отец просто поставил его на ноги, строго посмотрел в глаза и произнес, как приказ:

– Александр, немедленно прекрати! Ты позоришь сейчас всех нас. Упал – встань, хочется плакать – терпи. Ты – сын офицера. Будь мужчиной!

Вот и все. Никто не утешил, не вытер платком слезы. Нестерпимо жгло ссадину на коленке, но даже мама, милая Любаша, не осмелилась, как выразился отец, «сюсюкать» над ним. Он брёл, опустив голову, в руках – смятый альбомный лист с рисунком, на который никто даже не взглянул: самолет взмывает в закатное небо, за штурвалом – отец, а он, Саша, на взлетной полосе аэродрома ждет его, размахивая красным флажком.

Вот так и вся его жизнь – сплошной зал ожидания: всегда стремиться заслужить одобрение отца и вечно оставаться в тени успешного родителя. Однажды и это перестало быть нужным.

Родившийся в семье летчика-испытателя он с раннего возраста ни в чем не знал отказа. Мать, обожавшая своего Сашу, милого дорогого Сашеньку, давала ему больше свободы, чем строгий отец, и пока того не было дома, бессовестно баловала сына. Частенько умиляясь его шалостям, ерошила ему волосы, придумывала смешные прозвища: маленький чертенок, сладкий медвежонок, веселый карапуз, капелька моя.

– Тебя ждет большое будущее, – твердила она, заметив его тягу к рисованию, и делала всё возможное для воспитания мальчика в традициях творческой интеллигенции.

Любовь Андреевна использовала малейший повод пригласить в свой дом не только вышестоящее руководство мужа, но и так называемую богему: художников, поэтов, артистов. Надо сказать, что она преуспела в этом. Дорожила связями, крепила их все более интересными и нужными знакомствами. Она закладывала основу будущего своего сына.

Отец редко бывал дома, он не принимал участия в воспитании детей, считал, что они и так вырастут, им нужна только мать, его же задача – обеспечивать их всем необходимым для поддержания впечатления крепкой, состоятельной и примерной ячейки общества.

Василий Петрович с готовностью потакал желаниям своей амбициозной жены, что позволяло ему жить в мире с собой и окружающими. Он благосклонно относился к прихоти Любаши быть центром внимания и блистать в созданном ею мире, баловал ее дорогими нарядами и украшениями, модной мебелью, предметами искусства. Это вполне укладывалось в его стройную картину мира, где не было места ярким эмоциям и страстям, где детям на людях полагалось вести себя сдержанно и достойно.

Когда началась война, отец выехал с авиаполком вглубь страны и, целиком погрузившись в обучение молодежи, на некоторое время забыл о жене, старшей дочери и сынишке. А когда вспомнил, Ленинград уже был в блокаде. Война и голод забрали Любашу. Вскоре после победы он женился еще раз. Саша был уверен, что только положение и высшее командование потребовали от коммуниста соответствующего поступка: он нашел детей, забрал их к себе, даже не поинтересовавшись, как те выжили. Дочь Лиду пристроил к сестре, а Сашу – в школу-интернат при Академии художеств, благо крепкие довоенные связи еще сохранились. Так и жили: отец со своей новой женой и дети, горько обиженные родительским безразличием. Глава семейства не был единственным мужчиной, который считал, что излишне заботиться о детях не обязательно. Особой любви к ним не чувствовал, но в поддержке никогда не отказывал. Когда повзрослела дочь, ей выделили жилье.