Напиши мне
Шрифт:
– Извини, я очень голоден. Пойду что-нибудь приготовлю, - я ушёл на кухню, оставив ноутбук открытым. На экране осталась девушка с большими изумлёнными глазами и печальным сожалеющим лицом.
Была почти ночь, а я так и не поел ни разу за день. Зато успел выплакаться и убрать то, что и так было убрано. Я должен был чувствовать себя лёгким и отдохнувшим, но зубы кривились от злости.
Прежде чем поесть, Женщина в Чёрном, под вуалью, молча ткнула меня в плечо, и когда и повернулся, показала на куртку на вешалке. Я понял её, подошёл к куртке и вытащил из кошелька бумажку с чёрной окантовкой. Иногда, когда я чувствовал себя виноватым или злым, я перечитывал стихотворение, написанное пять лет назад, и мне становилось легче.
Мне не о чём писать, мне некого любить, и некому признаться.
Отличием своим я поражаю тех, кто кроток или пьян.
Мне чужда вера, воля, кровь родных, мне нужно мясо,
Чтоб завернуть в него кусочек мозга, душу передав.
Мне нужен тот, кто будет подчиняться слову, слушать.
Завистливую пакость, грязь, что рот мой будет издавать.
Гнобить других – ммм, как мне это нужно.
Или же чахнуть дома, скисшим молоком облив кровать.
Сложно представить, откуда столько злости, злобы,
Сколько плохого отражено в милом лице.
Поджечь ведро с котятами – пусть лучше задохнутся, не утонут.
И пристрелить собаку – не душить же в кожаном кольце?!
Два верных глаза, высунут язык, взрыв – всё в пыли дороги.
Прежде чем снять кровавый фартук, пойду, накормлю их матерью цыплят.
Затем разденусь, изнасилую и изобью жену – хотела замуж, её воля! –
Таким я должен вырасти ничуть не изменившись сам!
Не поступать по чести, забывать про обещания,
Не вспоминать о тех животных, что сам же приютил.
Не заниматься тем, чему только что учили сами,
При этом представляя в жизни ноль, хоть вовсе не один.
Не ради денег жизнь – так инфантильно, так по-детски.
Всё в мусорку! – вряд ли протянет вещь рука добра.
Сребро и злато – лишь инструмент для выбора одежды.
Горняк кричит: «Как я люблю тебя, моя кирка!»
Мне некому писать, мне некого любить, но есть в чём признаваться.
Не только ведь отчаянием и алчностью полны наши сердца.
Мне чуждо одно мнение, религия, мне нужно счастье,
Чтоб завернуть в него кусочек жизни той, что мне его должна.
Читая стихотворение, мои зубы скрипели от злости, а по подбородку текла солёная вода. Как же я ненавидел мир, откуда сбежал! Как ненавидел всё, что способствовало побегу! Как ненавидел бежать.
В кошельке лежала и другая бумажка, с белой окантовкой, но я не стал её доставать. Она предназначалось для периодов счастья, чтобы сделать его ещё ярче. Когда-нибудь настанет время и для него. Возможно, весной.
Эти женщины, в зелёном, в чёрном, и другие, появлялись рядом, когда не было реальных девушек. Они приходили, ведь знали, что мне постоянно требовалось женское присутствие, знали, что так я чувствовал себя более свободным. Призраки, галлюцинации, видения – я не знал, кто они, но если бы их не было, мне было бы хуже. Хотя временами они пропадали. Когда я был с Иветтой, она была единственной девой в моём окружении. А вот после неё, они со мной не расставались.
Успокоившись, я отправился в магазин за макаронами. Заставляя покупать себя по два-три продукта за раз, я увеличивал количество прогулок, что, как мне казалось, было крайне важным. По пути попадались люди, словно с обложки: в изящных изысканных одеждах, пристально ухаживающие за собой. Даже в отдалении от центра, люди хотели быть красивыми, будто бы каждый добивался своей второй половинки ежечасно. Я провёл рукой по жирным волосам, и мне стало стыдно за свой внешний вид. Каждое утро, когда мне не нужно было на работу, я запускал себя. Каждое утро, когда мне не нужно было на работу, начиналось одинаково: в обед.
Злоба и Отвращение наполняли мои карманы, и выворачивать мне их не хотелось. Накинув на голову капюшон, я побрёл дальше.
Возвращаясь, я увидел девушку, стоящую около моего подъезда. Прислонив ключ к домофону, я вошёл внутрь, и пока дверь не закрылась, девушка заскочила следом. Я отправился по лестнице, а она заскочила в лифт: я отказывался от единственной спортивной нагрузки только тогда, когда на душе было очень тяжело. Шесть из десяти. Не так уж мне и тяжело.
Поднявшись, я увидел её, стоящую у моей квартиры. Я снял капюшон, с горькой усмешкой посмотрел на неё и открыл дверь. Она вошла следом.
Она принесла овощи: лук, помидоры и салат-латук. Мы сделали обжарку, после того, как пожарили печень. В тусклом свете кухонной лампочки её глаза ещё сильнее подобрели.
Ужин был готов. Мы ели напротив друг друга, и только когда перешли к чаю, заговорили вновь. У чая такой обычай, с ним всегда есть диалог. Она нашла меня через Соцсеть, а вычислить человека с её помощью не составляет труда. А может я и сам в задумчивости сказал ей адрес, я так и не спросил тогда. Это было не важно. И не опасно. Не опасно оставлять человека, с которым ты знаком первый день, ночевать у себя. Не опасно открываться ему. Опасно, если он окажется таким же, как и ты.
Часть вторая
Человек есть загадка, тайна. В первую очередь, для него самого. Поскольку люди занимают верховный пост развития в нашей области обитания, уступая только матушке-природе, они являются некой постоянной в управлении миром. Но поскольку человек – существо переменное, постоянно лишь меняющееся, в своих формах и характеристиках, то и роль его в огромных кругах экологических процессов будет меняющейся. Единственное животное, терзаемое вопросом предназначения, пытается придать его каждому существу, что встречает: заяц нужен для жизни лисы, жук для жизни дрозда, слон отдаёт свой бивень человеку.
Но вот главный вопрос: должен ли человек, как никем не едомое животное, съесть всё остальное – природу, создавшую и наделившую его особыми исключительными качествами: совестью, воображением и самосознанием, уничтожив её, уставшую и старую бабушку, нуждающуюся в покое, или же уничтожить себя, как чересчур нелогичное и неестественное скопление аминокислот?
И решение некогда непосильной задачи было найдено. Совершенно случайнейшим образом обыкновенный создатель чего-то нового срубил под корень сам подход к этому вопросу.