Чтение онлайн

Узнав о неприятельском десанте, Наполеон немедленно приступил к сосредоточению своей армии в одном лагере – у Рахмании. По его расчетам, она должна была составить до 20 тысяч человек пехоты и 3 тысяч кавалерии, находящихся под прикрытием 60 орудий. 19 июля, пройдя по июльскому пеклу 150 километров по пустыне от Каира до Александрии, армия вместе со штабом главнокомандующего прибыли в Рахманию. Здесь Бонапарта ждала плохая новость: тремя днями раньше Мустафа-паша овладел фортом Абукир.

Заняв позиции на холмах Колодезь и Шейх, турецкие войска несколько дней не начинали активных действий. Бонапарт тут же воспользовался этой пассивностью и перешел в контрнаступление. Его войска направились к Абукиру 25 июля, еще до рассвета. В авангарде находилось 2300 человек пехоты и кавалерии под командой Мюрата. Правым флангом численностью 2700 человек командовал генерал Ланн, генералу Даву во главе 300 всадников было поручено охранять коммуникации между французской армией и Александрией, а 2400 бойцов с 6 пушками, находившиеся в распоряжении Ланюсса, составляли резерв.

Чтобы обезвредить правый фланг французов, турки ввели в озеро Мадия 12 канонерских лодок, которые стали обстреливать их прямо на марше. В перестрелку ввязалась французская 8-орудийная береговая батарея, и канонерки, боясь оказаться запертыми в акватории, ушли. К полудню обе армии встали друг против друга. Турецкие силы были разделены на три линии: первая в 9 тысяч человек, состоящая из трех отрядов, расположилась на холмах Шейх и Колодезь и в предместье Абукира, вторая численностью в 8 тысяч человек – на холме Везирь, в самом форте и деревне Абукир, где находился лагерь Мустафы-паши и несколько английских офицеров во главе с Сиднеем Смитом, был сосредоточен резерв из 5 тысяч человек.

Два часа оба войска стояли в ожидании. А затем Бонапарт обратился к своим солдатам с призывом: «Англия заставляет нас совершать подвиги, и мы их совершим!» Поскольку фланги турецких линий прикрывали своим огнем канонерские лодки и 30 полевых орудий, генерал Сонжис выдвинул против них батареи тяжелой артиллерии. Между ними завязалась артиллерийская дуэль, в результате которой канонерки вынуждены были отойти. После этого французы развернулись в боевой порядок: в центре – кавалерия, на левом фланге – бригада Дэстена, на правом – дивизия Ланна, а дивизия Ланюсса – во второй линии. Первыми в бой вступили две кавалерийские колонны генерала Мюрата: одна направилась в промежуток между холмами Колодезь и Везирь, вторая – в обход холма Шейх. Одновременно в атаку на турков пошла пехота. Поначалу те вели сильный стрелковый огонь и держались очень стойко, но когда гранаты и ядра легких орудий стали поражать турецкие позиции сзади, встревожились за свои пути отступления и потеряли выдержку. Воспользовавшись этим, Ланн и Дэстен со своими войсками быстро взобрались на холмы. Турки бросились вниз, в долину, но там их ждала кавалерия Мюрата, которая прижала их к морю. Преследуемые картечью, ружейным огнем и кавалерией, они в отчаянии бросались в волны, чтобы вплавь достичь своих судов. Но удалось это очень немногим: на следующий день море выбросило тысячи тюрбанов.

На помощь флангам двинулся вперед центр первой турецкой линии, но этот маневр, оказался запоздалым, и, по определению Наполеона, «неосторожным». Его реакция на оплошность турецкого командования была молниеносной. Вот как описывает последующие события В. В. Бешанов: «Мгновенно эскадроны Мюрата охватили турок с обоих флангов, выходя им в тыл, а пехота Ланюсса атаковала с фронта батальонными колоннами. Через короткий промежуток времени центр турецкой армии был окружен, смят и разгромлен. Турки снова, не имея путей к отходу, разбежались вправо и влево по обе стороны полуострова, и вскоре тысячи тюрбанов закачались на волнах. Первая линия турецкой обороны была практически полностью уничтожена. Наполеон с гордостью вспоминал об этом успехе: “Что может сделать пехота без порядка, без дисциплины, без тактики! Сражение продолжалось всего час, а 8000 человек уже погибли; 5400 утонули, 1400 были убиты и ранены, 1200 сдались в плен; в руки победителей попали 18 пушек, 50 знамен”».

После рекогносцировки второй линии турецкой армии, найдя ее позиции неприступными, Бонапарт поначалу решил пока остановиться на достигнутом. Но после осмотра берега у него возник план новой дерзкой операции. На небольшом мысу была установлена артиллерийская батарея, которая смогла обстреливать с тыла весь правый фланг противника. Ее огонь вынудил турок отвести назад свой левый фланг. В образовавшийся между ним и морем коридор в 400 метров шириной Мюрат бросил своих 600 всадников. Тем временем Ланюсс и Дэстен открыли сильный огонь по центру и правому флангу второй линии турок. Вскоре они заняли редут, а кавалерия опять прижала остатки неприятеля к морю.

Оставалось расправиться с резервом Мустафы – паши. Для этого Ланн со своей дивизией двинулся на деревню Абукир и атаковал его лагерь. Вот как описывает В. Бешанов подробности этой атаки: «На узкой полоске суши началось столпотворение и резня. Мустафа-паша с телохранителями совершал чудеса храбрости; он был тяжело ранен Мюратом, которого, в свою очередь, ранил в голову из пистолета. Наконец паша сдался в плен с тысячей своих воинов. Остальные бросились в море. Сидней Смит, едва избежав плена, с трудом добрался до своей шлюпки. Три бунчука (знак власти) паши, 100 знамен, 32 полевых орудия, все обозы достались французам. Победа была полной и сокрушительной. После битвы восхищенный Мюрат обнял Бонапарта и признался: “Генерал, вы велики, как мир, но мир слишком мал для вас!”».

Теперь необходимо было освободить от неприятеля Абукирскую цитадель. Там заперлись около 4 тысяч турецких солдат во главе с сыном Мустафы-паши. Все попытки французов выбить их оттуда успеха не имели. Даже когда паша написал сыну письмо с приказом сдаться, тот продолжал держать оборону. Бонапарт не стал дожидаться штурма форта: поручив Ланну вести осаду, он уехал в Александрию. Вскоре осажденные были вынуждены сдаться.

Эта победа под Абукиром стала для Наполеона долгожданным реваншем за разгром французской флотилии. Его потери в Абукирском сражении были минимальными: 200 человек убитыми и 550 ранеными. А вот турки потеряли здесь почти всю свою армию. Когда французы вошли в форт, весь его внутренний двор оказался заваленным трупами и телами умирающих. Впоследствии, вспоминая об Абукирском сражении, Бонапарт писал: «Эта битва – одна из прекраснейших, какие я только видел: от всей высадившейся неприятельской армии не спасся ни один человек». Однако эта столь блистательная победа оказалась для него последней в Египетской кампании. Вести, приходящие из Европы, делали его дальнейшее пребывание в Египте не только не целесообразным, но и гибельным…

Первые вести о событиях в Европе Бонапарт получил во время переговоров с Мустафа-пашой. Тот сообщил о том, что пока Наполеон завоевывал Египет, Австрия, Англия, Россия и Неаполитанское королевство возобновили войну против Франции, в ходе которой французские армии всюду были разбиты. А из английских и немецких газет главнокомандующий узнал о том, что австрийские и российские войска разгромили генерала Журдана на Дунае, Шерера – на реке Адидже, Моро – на Адде и только Массена с трудом удерживался в горах Швейцарии. В самой Франции было неспокойно: разбои, смута, полное расстройство. Характеризуя внутриполитическое положение в стране, А. Манфред писал: «Военные поражения осенью 1799 года сделали лишь явным, как бы озарили зловещим светом проигранных битв и пожарищ то, что осознавалось ранее: глубокий, неизлечимый недуг, полное разложение режима. Откуда шла опасность? Феликс Лепелетье на заседании Клуба якобинцев в термидоре VII года утверждал, что защитников Республики душат две фракции: “С одной стороны, воры, с другой – изменники, предавшие родину европейским королям”. Это определение вряд ли было исчерпывающим и точным. Кризис был глубже. Сама ткань, казалось, начинала расползаться. Государственная власть обнаруживала полную несостоятельность, она оказалась неспособной функционировать».

Директория, слабая, растерянная и ненавистная большинству, теряла прежние завоевания Республики одно за другим. И Бонапарт, давно принявший решение о возвращении во Францию, понял, что настал самый подходящий для этого момент: «Негодяи! Италия потеряна! Все плоды моих побед потеряны! Мне нужно ехать!» В годину самоуничтожения и растерянности именно он может и должен стать спасителем страны. Впоследствии на острове Святой Елены опальный император говорил о том, что «понял, что при виде его все переменится… ему будет легко стать во главе Республики; он был полон решимости, по прибытии в Париж, придать ей новую форму и удовлетворить общественное мнение нации». По всей видимости, Бонапарт в создавшейся ситуации видел для себя возможность прийти к власти, и под влиянием таких мыслей решение оставить Египет и свою армию была принята Бонапартом бесповоротно. Он хорошо осознавал, что, несмотря на победу, одержанную под Абукиром, планы колонизации Египта провалились, а сам он, не имея флота и подкреплений, остался отрезанным от метрополии. Рано или поздно все поймут, что его армия приближается к катастрофе, которую можно лишь отсрочить, но которой нельзя избежать. Так пусть это случится уже в его отсутствие. По словам В. Бешанова, великий полководец решил действовать, руководствуясь принципом: если невозможно спасти проигранную кампанию, то «спасти самого себя, бежать от унижения, хотя и с риском, было реально».

Конечно, как главнокомандующий он не мог сказать обо всем этом своим солдатам. Для них в оправдание своих действий он приводил самые благовидные причины, главная из которых заключалась в том, что он должен был – ни много ни мало – спасти Францию! Его последний приказ по армии был коротким и сухим: «Солдаты, известия, полученные из Европы, побудили меня уехать во Францию. Я оставляю командующим армией генерала Клебера. Вы скоро получите вести обо мне. Мне горько покидать солдат, которых я люблю, но это отсутствие будет только временным. Начальник, которого я оставляю вам, пользуется доверием правительства и моим». Обещая вернуться к оставляемой им в Египте армии, Бонапарт, конечно же, лукавил. Но посвящать в свои подлинные планы он никого не собирался.

Неправдой было и то, что французское правительство якобы разрешило генералу вернуться на родину. На его письмо с просьбой об этом Директория даже не ответила.

А без приказа свыше он, как офицер, не имел права покидать свой пост, ибо такой поступок мог быть расценен как дезертирство. Однако великий полководец и здесь вышел сухим из воды. Вот что писал он по этому поводу в своих воспоминаниях [3] : «В том, что он имеет полное право покинуть армию, герой не сомневается: “Ему была предоставлена от правительства свобода действий, как в отношении мальтийских дел, так и в отношении египетских и сирийских, равно как и константинопольских и индийских. Он имел право назначать на любые должности и даже избрать себе преемника, а самому вернуться во Францию тогда и так, как он пожелает. Он был снабжен необходимыми полномочиями (с соблюдением всех форм и приложением государственной печати) – для заключения договоров с Портой, Россией, различными индийскими государствами и африканскими владетелями. В дальнейшем его присутствие являлось столь же бесполезным на Востоке, сколь оно было необходимо на Западе: все говорило, что момент, назначенный судьбой, настал!”».