Чтение онлайн

Она, подрагивая, еще лежала с закрытыми глазами, а он тихонько поднялся и нырнул в свое платье. Со вздохом прошептал он ей на ухо:

— Сокровище мое, я покидаю тебя. Я не хочу умирать, не хочу быть убитым этим графом. Сначала я хочу еще раз доставить тебе и себе такое же блаженство, какое мы испытали сегодня. Еще раз, еще много раз!

Пока он одевался, она лежала молча. Он осторожно накрыл ее покрывалом и поцеловал в глаза.

— Златоуст, — сказала она, — как жаль, что тебе надо уходить! Приходи завтра снова! Если появится опасность, я тебя предупрежу. Приходи же, приходи завтра снова!

Она дернула за шнур колокольчика. В дверях гардеробной его встретила камеристка и вывела из замка. Он бы с удовольствием дал ей золотой; в этот момент он стыдился своей бедности.

Около полуночи он стоял на Рыбном рынке и, задрав голову, смотрел на дом. Было поздно, наверно, все уже спят, скорее всего, ему придется провести ночь на улице. К своему удивлению, он нашел дверь открытой. Тихонько проскользнул он внутрь и запер за собой дверь. Путь в его комнату вел через кухню. Там горел свет. За кухонным столом при свете крохотного масляного ночника сидела Мария. Прождав два или три часа, она только что задремала. Когда он вошел, она испуганно вскочила.

— О Мария, — сказал он, — ты еще не спишь?

— Не сплю. Иначе ты нашел бы дом запертым.

— Мне очень жаль, Мария, что я заставил тебя ждать. Уже очень поздно. Не сердись на меня.

— Я никогда не сержусь на тебя, Златоуст. Мне только немного грустно.

— Тебе незачем грустить, Мария. Что же тебя опечалило?

— Ах, Златоуст, мне бы хотелось быть здоровой, красивой и сильной. Тогда ты не ходил бы по ночам в чужие дома и не любил других женщин. Тогда ты, пожалуй, остался бы однажды со мной и хоть немножко любил бы меня.

В ее нежном голосе не было ни надежды, ни горечи, ни печали. Смущенно стоял он возле нее, ему было жаль ее, он не знал, что сказать. Осторожно дотронулся он до ее головы, провел рукой по волосам, она замерла, с трепетом ощущая его руку на своих волосах, немного всплакнула, выпрямилась и робко проговорила:

— Иди спать, Златоуст. Я спросонок наговорила глупостей. Спокойной ночи.

Целый день, полный счастливого нетерпения, Златоуст провел на холмах. Будь у него лошадь, он съездил бы в монастырь, к прекрасной Мадонне своего мастера; его тянуло еще раз увидеть ее, кроме того, ему показалось, что ночью он видел мастера Никлауса во сне. Ну, это еще успеется. Быть может, это счастье любви с Агнес будет недолгим, быть может, оно плохо кончится, но сегодня оно распустилось пышным цветом, его не следовало упускать. Сегодня ему не хотелось никого видеть, не хотелось отвлекаться, он собрался провести этот мягкий осенний день за городом, под сенью деревьев и облаков. Марии он сказал, что намерен совершить прогулку по окрестностям и, вероятно, вернется поздно, попросил у нее добрый кусок хлеба и предупредил, чтобы не ждала его. Она ничего не ответила, набила ему карманы хлебом и яблоками, провела щеткой по его старому сюртуку, который она залатала в первый же день, и отпустила.

Он перешел через реку и через опустевшие виноградники поднялся по крутым террасам на холм, скрылся наверху в лесу и до тех пор не переставал взбираться вверх, пока не достиг последней группы холмов. Чуть тепловатые лучи солнца пробивались здесь сквозь ветки обнаженных деревьев, услышав его шаги, взлетали и прятались в кустах дрозды, они сидели, испуганно нахохлившись, и в зарослях блестели черные бусинки их глаз, а далеко внизу синей дугой текла река и лежал город, маленький и словно игрушечный, откуда не доносилось иных звуков, кроме колокольного звона, зовущего к молитве. Здесь, наверху, были небольшие, заросшие травой валы и холмы, оставшиеся с древних языческих времен, то ли укрепления, то ли могильники. На один из таких холмов он опустился; хорошо было сидеть на сухой, по-осеннему шуршащей траве, глазам открывалась вся широкая долина, а за рекой виднелись холмы и горы, цепь за цепью, пока горы не сливались с небом в игре голубоватых красок и были уже неразличимы. Весь этот просторный край и еще дальше, насколько хватало глаз, исходили его ноги; все эти места, ставшие теперь далью и воспоминанием, были когда-то близки ему, были его настоящим. В этих лесах он сотни раз ночевал, собирал ягоды, голодал и мерз, через эти горные хребты и полоски пустоши он пробирался, полный радости и печали, полный сил и усталый. Где-то там, за чертой видимости, превратились в прах кости доброй Лене, где-то там, должно быть, все еще странствовал его товарищ Роберт, если его не прикончила чума; где-то там лежал мертвый Виктор, и где-то в зачарованных далях был монастырь его юности и стоял замок рыцаря с двумя красавицами дочерьми, где-то убегала от преследователей или уже погибла несчастная Ревекка. Все эти многочисленные, далеко отстоящие друг от друга места, эти луга и леса, эти города и села, эти замки и монастыри, все эти люди, независимо от того, живы они или умерли, были, он это чувствовал, частью его внутреннего мира, были связаны между собой его памятью, его любовью, его раскаянием, его тоской. И если завтра смерть настигнет и его, все это снова распадется и угаснет, вся эта книга образов, полная женщин и любви, летних рассветов и зимних ночей. Приспело время сделать еще что-то, создать и оставить после себя нечто такое, что переживет тебя.

Эта жизнь и странствия, все эти годы со времени его ухода из монастыря и до сегодняшнего дня принесли мало плодов. От них осталось несколько скульптур, сделанных им когда-то в мастерской, прежде всего Иоанн, да еще эта книга образов, этот призрачный мир в его голове, этот мучительно прекрасный мир его воспоминаний. Удастся ли ему спасти хоть какую-то часть этого внутреннего мира, сделав ее достоянием мира внешнего? Или же все снова пойдет по-старому: все новые и новые города, новые ландшафты, новые женщины, новые переживания, новые образы будут громоздиться друг на друга, и он не вынесет из них ничего, кроме этой тревожной, мучительной и в то же время прекрасной переполненности сердца?

Это же просто позорно — позволять жизни так дурачить нас, не знаешь, смеяться тебе или плакать! Ты или живешь, давая волю чувствам, припав к груди Праматери Евы, — и тогда у тебя будет немало возвышенных наслаждений, но не будет защиты от бренности жизни, ты уподобишься лесному грибу, который сегодня переливается яркими красками, а назавтра превращается в гниль; или же ты пытаешься защитить себя, запираешься в мастерской и хочешь создать памятник мимолетной жизни — тогда ты должен отказаться от радостей, превратиться в простое орудие, и хотя ты будешь служить непреходящему, но при этом засохнешь, лишишься свободы, полноты и радости жизни. Так случилось с мастером Никлаусом.

Да и вся эта жизнь только тогда имеет смысл, когда добиваешься того и другого, когда она не поделена надвое этим бездушным «или — или»! Творить, не расплачиваясь за это своей жизнью! Жить, не отрекаясь от благородных порывов творческого труда! Разве это невозможно?

Быть может, есть люди, которым такое доступно? Быть может, есть мужья и отцы семейств, которые хранят верность и не утрачивают способности к плотским утехам? Быть может, есть оседлые, которым отсутствие свободы и опасности не иссушило сердце? Быть может. Но он таких что-то не встречал.

Похоже, все бытие зиждется на раздвоенности, на противоположностях; ты можешь быть мужчиной или женщиной, бродягой или филистером, человеком рассудка или человеком чувства, но нигде вдох и выдох, мужское и женское начало, свобода и подчинение, инстинкт и духовность не сливаются воедино, всегда одно оплачивается утратой другого, и всегда одно столь же важно и желанно, как и другое! Женщинам в этом смысле, пожалуй, легче. Они так созданы природой, что из чувственного желания у них сам собой вырастает плод, из счастья любви рождается ребенок. А мужчинам вместо этой простой способности к плодоношению дана вечная тоска. Неужели Бог, сотворивший все так, был зол, недоброжелателен и злорадно посмеялся над своим собственным творением? Нет, он, создавший косуль и оленей, рыб и птиц, цветы и времена года, не мог быть злым. Но через его творение проходила трещина — оттого ли, что с этой трещиной, с этой тоской человеческого существования Бог, вероятно, связывал особые планы, или оттого, что это было семя врага рода человеческого, первородный грех? Но почему же эта тоска и неудовлетворенность должны быть грехом? Разве не в них возникло все то прекрасное и святое, что создано человеком и возвращено Богу в качестве благодарственного жертвоприношения?

Подавленный этими мыслями, он устремил взгляд на город, увидел базарную площадь и Рыбный рынок, мосты, церкви, ратушу. А вон и замок, гордый дворец епископа, в котором теперь была резиденция графа Генриха. Под этими башнями и длинными крышами жила Агнес, жила его прекрасная царственная возлюбленная, такая высокомерная на вид и такая самозабвенная в любви. Он радостно думал о ней, радостно и благодарно вспоминал о минувшей ночи. Чтобы испытать счастье этой ночи, чтобы сделать счастливой эту удивительную женщину, ему понадобилась вся его жизнь, весь опыт, обретенный с женщинами, все странствия и беды, все снежные ночи, проведенные в пути, вся доверчивая дружба с животными, цветами, деревьями, реками, рыбами, мотыльками. Понадобились обостренные любострастием и опасностями чувства, бездомность, мир образов, накопившийся в душе за многие годы. Пока жизнь его была садом, в котором цвели такие волшебные цветы, как Агнес, ему грех было жаловаться.

Весь день провел он на осенних холмах, бродил, отдыхал, подкреплялся хлебом, думал об Агнес и о вечере. К вечеру он снова был в городе и подошел к замку. Стало прохладно, дома тихо светились красными глазницами окон, навстречу ему попалась небольшая процессия мальчиков, они пели и поднимали на палках выдолбленные тыквы, в которых были вырезаны рожи и внутри горели свечи. Маленький карнавал окружало дыхание зимы, Златоуст с улыбкой смотрел ему вслед. Он долго бродил вокруг замка. Там все еще была депутация священнослужителей, то тут, то там в окне мелькали фигуры в сутанах. Наконец ему удалось пробраться внутрь и отыскать камеристку Берту. Ему снова пришлось прятаться в гардеробной, затем появилась Агнес и ласково провела его к себе в комнату. Нежным было ее прекрасное лицо, нежным, но не радостным; она была грустна, ее одолевали заботы и страх. Ему пришлось изрядно постараться, прежде чем она немного развеселилась. Постепенно, под действием его поцелуев и ласковых слов, она почувствовала себя немного увереннее.