Чтение онлайн

Мария была озабочена воспитанием дочери и согласилась, когда осенью Чезаре решил, что Анна должна посещать колледж урсулинок.

— Ей нужно адаптироваться в новой среде, — объяснил Чезаре. — Она должна готовиться к жизни в обществе. Единственный способ научить ее — это наглядный пример. Она увидит других девочек и постепенно привыкнет к нормам жизни своего общественного класса.

Но опыт, увы, не удался. Послушать Анну, так все сестры в колледже были злыдни, а подруги задаваки и насмешницы. Они смеялись, когда она вытирала себе нос рукавом или проглатывала полдник в два приема, вместо того чтобы есть его медленно и маленькими кусочками, как это делали другие ученицы. Как она ни старалась, ей никогда не удавалось сохранить чистым более часа свое вышитое бархатное платьице. К тому же она не умела пользоваться ножом и вилкой и говорила на таком живописном итальянском, который можно услышать лишь в кварталах бедноты. Все то, что прежде она считала естественным, вдруг стало ужасным, непозволительным. Конечно, она была не лучше и не хуже своих подруг, она просто была другая, но они этого не понимали и потому смеялись над ней. Но хуже всего приходилось ей от Сильвии де Каролис, которой было одиннадцать лет и которая ходила уже в пятый класс колледжа. Во время перерывов старшие ученицы обязаны были следить за младшими, и Сильвия де Каролис, единственная дочь миланского издателя, была приставлена к Анне.

Девица грациозная и уверенная в себе, Сильвия одинаково хорошо говорила по-итальянски, по-английски и по-французски, она неплохо училась, занималась всеми видами спорта, но главными ее качествами были коварство и вероломство, которые она впитала в салоне своей матери, одной из самых влиятельных светских дам. Мать Сильвии, родом из Генуи, хвастала своим происхождением от Фиески и Дория [16] , и, когда она узнала, что в том же колледже, который посещает ее дочь, учится и девчушка, удочеренная Больдрани, которую он имел от своей служанки, возмущению ее не было предела. На этом плебейском происхождении своей подопечной Сильвия и построила тактику травли.

— Не таскайся за мной, как хвост, — сердилась Анна, стараясь отделаться от нее.

— Ах, как замечательно ты говоришь! — иронически восклицала Сильвия. — Кто учил тебя итальянскому? Твоя мама?

— Еще чего! — возмущалась девочка. — Меня научила моя бабушка Вера. А ты держись от меня подальше, а то получишь.

Сильвия разражалась смехом и торопилась позвать подруг.

— Девочки, — приглашала она на бесплатный спектакль, — идите-ка послушайте, как говорит наша милая Аннет. Смелее, душечка, — подбадривала ее эта гадюка, — покажи, на что ты способна.

Маленькая Анна попадалась в западню и отвечала разгневанно:

— Когда я вырасту большая, ты мне лучше не попадайся, уродка придурошная. Вот увидишь, как я наподдаю тебе под зад.

Девчонки смеялись и подзуживали ее:

— Сильвия нам сказала, что твоя мать прислуга. Это правда, что ты дочь служанки?

Анна терпела эти обиды и издевательства много месяцев, но не оставалась в долгу, раздавая тумаки направо и налево и плача от злости.

— Мама, — спросила она однажды Марию, — почему они говорят, что я дочь служанки?

— Потому что они хотят обидеть тебя. — Красивое лицо Марии потемнело от гнева.

— Но разве я, мама, дочь служанки?

— Ты дочь Чезаре Больдрани. Великого Чезаре Больдрани, — говорила ей мать.

— А ты, мама, кто ты такая?

— Я твоя мама. А ты моя королева.

Мария сознавала, что недостаточно подписи и печати в метрике, чтобы Анна перешла в другой мир, в другое общество. Но что она могла сделать? Не в ее власти было заставить замолчать людей, которые злословили о ней, особенно после того как закончилась война и жизнь понемногу стала налаживаться. Скоро они вернутся в Милан, а там Анна подрастет и пусть уже сама решает, стыдиться ли ей того, что она дочь экономки. И все-таки она убедила Чезаре поспешить с переездом семьи в Милан. Девочка чувствовала себя хорошо, она окрепла, и не было больше причины оставаться у моря.

За несколько дней до отъезда Сильвия и ее подружки возобновили свою охоту за «дочерью служанки». Они опять стали подтрунивать над ней и довели до слез и ожесточения.

— Я ничего не говорю про твоего отца, — подбоченившись, как делала бабушка Вера, крикнула она Сильвии. — Я знать не хочу, кто твой отец. Но я знаю моего.

— Ну конечно, — возразила Сильвия, — теперь беги к своему папочке и нажалуйся. Это ты от матери научилась ябедничать?

— Это ты ябеда. А я не ябеда, — топнула ногой Анна. — Сейчас я маленькая, но ты еще у меня поплачешь, Сильвия де Каролис. Я тебя все-таки убью.

Девочки замолчали, а Сильвия отступила от нее — такая в зеленых глазах Анны промелькнула уверенность и решимость.

— После переговоров в Панмунхоне наконец-то, наверное, установят перемирие, — сказал американец, отхлебывая виски с содовой. У него было решительное и симпатичное лицо ковбоя, короткая стрижка и честные глаза славного американского парня из хорошей семьи. Его звали Хилари, он был из Атланты, штат Джорджия, и блестяще играл в теннис. Но война была червем, который точил его душу. — Я пошел добровольцем, — сказал он. — И провел там два года. Это было ужасно.

— Конечно, — откликнулся его друг, настроенный, казалось, на совершенно другую волну. — Война всегда ужасна.

— Нет, Арриго, ты не можешь этого понять, — настаивал американец.

Они сидели в элитарном теннисном клубе в Монце и говорили по-английски, потягивая виски с содовой в тени векового дуба, который защищал их от горячего июньского солнца.

— У нас тут тоже была война, — заметил с улыбкой граф Арриго Валли ди Таверненго. Он был на несколько лет старше своего друга из Джорджии и происходил из старинной болонской семьи — один из его предков был другом Наполеона.

— Но ты же меня не слушаешь, — с досадой воскликнул американец.

— Как это не слушаю? Я тебе даже отвечаю. — Он разговаривал с другом, но его большие темные глаза, осененные длинными ресницами, не отрываясь, следили за грациозной девушкой, которая на соседнем корте играла в теннис. Не столько ее игра привлекла внимание Арриго или ее стройные ноги и тонкая талия, сколько свет двух невероятно зеленых глаз, которые, казалось, меняли цвет, когда теннисистка, чтобы отбить мяч, поворачивалась в его сторону.

— Ах вот оно что! — воскликнул американец, хлопнув себя по лбу рукой. — А я-то, дурак, говорю с тобой о серьезных вещах.

— Если хочешь, мы можем поговорить еще о конце Сталина и убийстве Берии, — иронически ответил Арриго. — Тоже свежие новости.

— Ты ничего не принимаешь всерьез, — махнул рукой Хилари. — Постарайся хоть не забыть, что на следующей неделе мы приглашены в Рим к Кларе Бут.

— Эта дата вписана в мою память золотыми буквами, — успокоил его Арриго, положив руку на сердце подобно американскому президенту, когда тот слушает национальный гимн. Ему и в самом деле было бы лестно познакомиться с Кларой Бут Льюис, обращенной в католичество епископом Фултоном Шином, послом Соединенных Штатов в Италии.

— А пока что поедаешь глазами эту аппетитную малышку, — снова поддел его Хилари.

— Ах, то, что нам ласкает глаз, то, без сомненья, не про нас, — ответил ему в рифму Арриго.

— Шекспир? — усмехнулся друг.

— Нет, Арриго Валли ди Таверненго. — Он говорил, продолжая смотреть в сторону девушки, пытаясь поймать взгляд ее неотразимых зеленых глаз. — Шекспир был великий поэт, но он не слишком заботился о правдоподобии. Его Джульетта и Офелия были не старше ее, когда умерли от любви.