Чтение онлайн

Разностороннее развитие дарований, занятия искусствами, философией, увлеченная литературная работа юношеских лет, когда были написаны несколько философских этюдов, множество стихотворений, драматических набросков, первый роман, подготовили творческую индивидуальность Виткевича для зрелых свершений. И все же комплекс «эмбриона» в невротическом сочетании с мегаломанией и позерством долго тяготел над ним. Он годами копил впечатления, чтобы затем «вдруг» придать им четкую огранку. И хотя уже опусы семилетнего Стася — его «драматические игры» — вызывали восторг семьи, первые настоящие пьесы он напишет лишь в тридцать три года, а важнейшие романы — после сорока.

Черной тенью наплывает на творчество Виткевича память о душевных травмах ранних лет. Болезненный след в его психике оставил роман с актрисой Иреной Сольской, тянувшийся с 1908 по 1912 год. Глубокий шрам — самоубийство в начале 1914-го, через год после помолвки, невесты Ядвиги Янчевской. Начинающая художница, девушка жизнерадостная и впечатлительная, она застрелилась из-за ссоры с ним. Каясь, что убил ее своей жестокостью, Виткевич готов был последовать за ней в мир иной. В глубокой депрессии, близкий к отчаянию, он принял предложение друга детства, этнолога Бронислава Малиновского, и отправился с ним в южные моря. Эскапада завершилась приездом в Россию. Бросаясь в неизведанное, он, быть может, искал смерти, но — родился заново.

Четырехлетнее пребывание в России в напряженные годы ее истории стало важнейшим этапом жизни Виткевича, определившим его мировоззрение, творчество и судьбу. Виткаций стал собой в России и благодаря России: для него изменились пропорции реальности, он понял, чем будет жить XX век. Сдвинутый «Мир России и Революции», по которому Виткевич и много лет спустя путешествовал в воспоминаниях, навсегда остался для него предметом творческой рефлексии, неиссякаемым источником образов и тем.

Здесь он наблюдал распад государственной машины, разложение «высших слоев» и брожение «низов», нравы и причуды богемы, всплеск народного духа и коварство политиканов, вылившееся в кровавую смуту. Окопы, тифозный барак, картины бунта и петроградских салонов — все это впечатления тех лет. Драматическая динамика событий, мозаика образов, краски языка — все преломилось потом в его сочинениях. Гибель невесты прорвала пелену душевной незрелости. Службой в армии, тяготами существования вдали от дома, трудами Виткевича-художника на чужбине был заново огранен его характер. Кончина отца, о которой он узнал на фронте, стала последней вехой стремительного освобождения от сковывающей инерции инфантильности. Толчок, данный русским опытом, выпрямил этого человека во весь рост: страх перед жизнью был убит вместе с прежним эстетством.

Когда кончились годы странствий, Виткевич вновь обосновался в Закопане. Здесь, в «родной деревне», он, иронически именовавший себя «закопанским загваздранцем», чувствовал себя свободней и уверенней, чем где бы то ни было. В горах ему легче дышалось и было дальше видно. Впрочем, домоседом он не стал, много ездил по стране в связи со своими художественными акциями, одно время участвовал в деятельности разных — не только авангардистских — литературно-художественных объединений (в частности — группы художников и поэтов «Польские формисты»). Однако везде был аутсайдером, все течения воспринимая с интересом, но не отождествляя свое творчество ни с одним из них.

Виткевич — контрнатуралист. Он был сосредоточен на вопросах онтологической сути. Был убежден, что искусство есть нечто большее, чем «окошко в мир», чем воспроизведение и критика действительности, «непосредственное поучение и возвышение человечества». Творчество воспринимал как движение от абсолюта к трансцендентной форме.

Виткевич-старший считал, что искусство «должно обновляться, чтобы существовать. Если нельзя лучше — нужно всегда иначе». Сын не только усвоил урок, но и пошел дальше. Он исходил из того, что общий износ культуры требует постоянного преодоления банальности, нарастающей интенсификации выражения. Поэтому принципом его художественного мира стал гротеск: странность бытия отразилась в системе кривых зеркал.

В метрике, выданной варшавским костелом св. Александра, дата рождения Виткевича сдвинута на месяц вперед. Эта двойственность, оставившая след в документах, нравилась ему — она соответствовала его склонности к мистификации. Крещен он был тоже дважды. Удвоение реальности стало принципом его существования в искусстве.

Многообразие единства, дискретность и многослойность психики были рано осознаны Виткевичем. Он признавался, что в юности бросил Фрейдово «Введение в психоанализ», не дочитав, так как ему стали скучны упрощения. В работах по психиатрии он лишь нашел подтверждение собственному давнему и мучительному знанию. Сам он всю жизнь преодолевал «простейшие» комплексы с переменным успехом. Пытался превозмочь свою разъятость и противодействовать всеобщему разладу. Отсюда страсть к поиску «чистой» сути, самозащита отточенной мыслью. Обостренно чувствительный к фальши, он стал своего рода маньяком того, что называл «существенным разговором»: определения понятий, выяснения отношений, систематизации и расстановки вещей по своим местам.

Виткевича всегда занимали горестные судьбы «метафизических» личностей, которым преступление и безумие на роду написаны. Тюрьма и дурдом — резервации, уготованные им самой природой общественных отношений. Шутовство — третий путь, на который вступают во имя спасения духа. Путь художника — по тонкой грани между откровением и пошлостью, и удержаться на ней дано немногим. Сам Виткевич всю жизнь опасался конфуза. Его принципиальный дилетантизм, многосторонность интересов, стремление высказаться в разных областях вели к тому, что сам себе он представлялся вечным дебютантом. Блестящие успехи соседствовали с провалами; всю жизнь он приступами сомневался, художник ли он, веры в себя ему подчас не хватало, но он упорно начинал сначала.

Началом был каждый день. Множество раз, при всякой возможности, то пространно, то сколь угодно кратко он формулировал свои философские и эстетические принципы. Одно за другим писал введения в проблему, без конца повторяя одно и то же. Начинал вести колонки в газетах, читал публичные лекции, неистово полемизировал со всеми сразу, изнывая от отсутствия конкретного собеседника-оппонента. Использовал как трибуну любой, временно благосклонный к нему, печатный орган, но это была борьба с ветряными мельницами: он спорил со всеми, с ним — почти никто.

Его выбор — противостояние обстоятельствам безвременья. Не считаясь с перспективой катастрофы, он действовал вопреки невозможности действия — сочинял трактаты, романы и пьесы, писал картины и ставил спектакли, невзирая на то что был уверен в скором закате и философии, и искусства. «Не быть временным в атмосфере горящего дома» — не нарушенная им заповедь. Он трагически переживал неизбежный, как ему казалось, конец духовности — но не бросал своих трудов. Замыслов у него было больше, чем он успел исполнить.

Герой его романа «Ненасытимость», врач, замечает о своем пациенте, в котором угадываются черты самого автора: «On wsiegda byl niemnozko sumasszedszyj, no eta kontuzija jemu zdorowo podbawila». Идеи и художественная работа Виткевича — попытка справиться с шоком безверия, преобразовать отрицание в созидающий порыв. Он всегда помнил миг перед атакой, воспринимая реальность как продление этого мига. А жизнь наращивала тревогу и боль. В обманчивом мире, где все стремительно разрушалось, порождая бесконечную неизвестность, мог ли он остаться «самим собой», и только? Он стал единством во множестве воплощений: персонажей, портретов, жизненных ролей.

Виткевич выдумывал себя, словно стремясь прожить несколько жизней. Однако, меняя маски, сохранял тождество; об этом красноречиво свидетельствуют его мимический фототеатр и гетеронимы — многочисленные морфологические вариации имени и фамилии. Имя стало предметом игры. Виткаций — нарек он себя еще в 1913 году, когда после курса психоаналитической коррекции начал освобождаться от юношеской неполноценности. А с 33 лет систематически именно так — лигатурой имени и фамилии — стал подписывать картины. Он изменил имя, чтоб отделиться от себя прежнего — а горделивое имя, быть может, изменило его, «перемещая» в область мифа, во времена героические, отдаляя от пошлеющей на глазах эпохи.