Чтение онлайн

Как установило обследование питания городского населения, произведенное Центральным Статистическим Управлением в марте 1919 года, городской житель в среднем потреблял около одного фунта хлеба в день. Но даже из этого гипотетического фунта на хлеб, заготовленный госаппаратом и получаемый по карточкам, приходилось менее половины. Потребление в размере полфунта в день и менее (москвичи 2-й категории получали 3/8 фунта, а 3-й категории – 1/8 фунта) было голодным потреблением. [554]

Многие горожане получали поистине насмехательские, крошечные порции, на которые было невозможно выжить. Паёк доходил до 1/16 фунта хлеба на два дня, фунта сушеной рыбы один или два раза в неделю и полфунта сахара раз в месяц. [555]

Таким образом даже плачевные официальные данные часто не соответствовали показателям реального распределения. В своём анализе количества продуктов, выданных по карточкам с июля 1917 по июль 1918 года, советский экономист Рафаил Кабо констатировал, что в действительности было выдано меньшее количество продуктов, так как не всем удавалось получить полагавшееся на их долю количество. Кроме того, некоторые, так называемые, „буржуазные районы“ систематически не получали хлеба. [556] Это было наглядной иллюстрацией того, что при коммунистах снабжение трудящихся обеспечивалось за счёт нетрудящихся. [557]

В полуголодном обществе продукты и отношение к ним претерпели значительные изменения. Пищевой рацион россиян изменился до неузнаваемости. Овощи и фрукты стремительно исчезли из обращения. В первые постреволюционные годы овёс стал настоящим хитом. Его запекали и подавали как кашу, а также жарили и мололи на кофе. Овёс также пропускали сквозь мясорубку и парили в горшке. Распаренное зерно сминали и промывали. В результате получалась овсяная болтушка. [558]

Мясо стремительно дорожало и становилось всё более дефицитным продуктом. Чтобы выжить горожанам приходилось подолгу стоять в очередях, среди прочего и за кониной. Конину в империалистическую войну продавали в татарских лавках. Многие из них имели изображение борзого коня на вывеске или на дверях. [559]

Конину в разговорной речи называли „маханиной“. [560] Слово это происходило с монгольского „махан“ и означало мясо и всё мясное. Среднее потребление конины городским и рабочим населением было весьма высоко. По данным одного советского исследователя, в 1918–19 году в столицах оно достигало 60 % общего потребления мяса. В прочих городах и поселениях городского типа потребление конины достигало 40 % всего потребления мяса. [561]

С 1918 года народу приходилось всё чаще питаться и протухшей кониной. [562] Извозчиков в городах становилось всё меньше. Обессилевших от отсутствия корма лошадей отдавали на убой мясникам. Как философски подметил писатель Е. Г. Лундберг в те дни, „не миновать коню татарина“. [563]

С течением временем достать настоящей муки в городах стало чрезвычайно сложно. В продаже попадалась картофельная мука, из которой можно было печь бисквиты. Перебои с поставками коровьего и растительного масла усилились. В 1917–18 годах активную деятельность в стране развернули кустарные маслобойни. Их деятельность носила в основном спекулятивный характер. Она осуществлялась в нарушение нормировочных цен правительства. Циркуляр Центромасла Губпродкомам от 13 мая 1918 года объявил кустарным маслобойням борьбу. [564]

Губпродкомы обязали искоренить спекуляцию продуктами маслобойной промышленности. Агенты Губпродкома при содействии местных Совдепов реквизировали и передавали на учет Губпродкомам всё продающееся на базарах, хранящееся без учета и перевозимое спекулянтами масло, семя и жмыхи со скидкой в 25 % против твердых цен. Советский режим криминализовал кустарные маслобойни. Но одновременно с этим маслобойная промышленность в стране умирала. [565]

Те немногие запасы, которые поступали на склады государства, уходили на фронт. Губпродкомы при выполнении плановых нарядов в первую очередь были обязаны выполнять наряды для Красной Армии и Флота. Затем Губпродкомы выполняли наряды для железных дорог. И лишь после этого выполнялись наряды Центромасла. В итоге сливочное, подсолнечное, конопляное, льняное, кедровое, рапсовое, кокосовое, сурепное масло почти исчезло из обихода гражданского населения. [566]

В кооперативах появилось кокосовое, а затем и какаовое масло в плитках. На нём и приходилось всё жарить. За отсутствием масла в ход пускалось даже касторовое масло. Поэт Игорь Северянин с удивлением записал в 1919 году: „Как всё меняется! – раньше касторовое масло употреблялось для 'изгнания' пищи, теперь оно способствует 'вкушению'…“ [567]

Коснулись продовольственные изменения и хлеба. Хлеб за недостатком необходимых ингредиентов стал неуклонно превращаться в странное, едва съедобное месиво. В новый хлеб советского образца стали добавлять всё больше чужеродных суррогатов: мякины, соломы и других непригодных для питания предметов, которые примешивали к муке. [568]

В среднем, за первые полгода 1918 года московский хлеб содержал 16,6 % суррогатов. Это значило, что шестая часть продукта „хлеб“, подменялась заменителями. [569] В регионах процентное содержание пищевых добавок сильно варьировалось. Однако в целом качество хлеба продолжало стремительно падать. Хлеб как продукт становился всё менее питательным. Позже одним из худшим из суррогатных разновидностей хлеба стал хлеб со мхом. [570]

Первая половина 1918 года была отмечена исчезновением хлеба во многих городах России. В Старой Руссе Новгородской губернии полноценного хлеба тоже не осталось. На смену хлебу приходили всё новые и новые суррогаты. Врач З. Г. Френкель вспоминал, как утром к чаю подавались лепёшки из мелко истолченных клеверных семян с небольшим добавлением муки. [571]

При отсутствии хлеба и сухарей населению приходилось варить похлёбку из сушёных овощей. Перемолов их в мясорубке и поджарив на сковороде, из сушёных овощей делали лепёшки. [572]

К лету 1918 года продовольственный кризис Европейской части России докатился до Сибири. В Иркутске впервые ввели карточки на многие припасы, в том числе на печеный хлеб. [573] По воспоминанию мемуариста Серебренникова, у городских хлебопекарен появились „хвосты“ горожан, не очень радовавшихся всем этим нововведениям и начавших уже весьма иронически относиться к громко рекламируемым большевиками „завоеваниям революции“. И. И. Серебренников простоял в очереди около часа и затем получил свой хлебный паёк. По словам современника, было странно и непонятно, как могло случиться, чтобы хлебная Сибирь осталась вдруг без хлеба. [574]

Летом 1918 года в Костроме отдел заготовки овощей при местном губпродотделе стал выпекать хлеб из картофельной муки без добавлений каких-либо хлебных суррогатов. Казённая печать оптимистично преподносила экспериментирование так, будто образец выпечённого хлеба внушал надежду. „Северная Коммуна“ утверждала, что хлеб из картофельной муки „при дальнейшем усовершенствовании его выпечки“ сможет заменить обыкновенный чёрный хлеб. [575]

В годы „военного коммунизма“ государственное экспериментирование на хлебе превратилось в сомнительное и рискованное предприятие. Продовольственные органы в РСФСР стали настойчиво вмешиваться в работу пекарен. Они отменяли общепринятые стандарты выпечки.