Чтение онлайн

— Не может быть! — восклицает Вика. — Знаешь, сколько раз он у меня сегодня кончил? Ты не поверишь! — говорит она, и я испытываю бессмысленное счастье тупого скота. Быка-производителя… Чего? Животные как будто просто так себя не расходуют.

— Счастливчик! — перекрикивает Лиза воду. — Я так — ни разу! Заработать дали, любви пожалели! — А мы не пожалеем, да, Алеша?

— Полюбим бедную Лизу?

— Любите, вся ваша! Любите под душем! Как Петушенко советует…

— Ага, — говорю я. — В американском кампусе открывши… Вдруг в плечи впиваются мне ногти. Одновременно зажимают рот. Я вскакиваю, оскальзываясь. Протираю глаза. На лице у Лизы гнев, на губах у Вики палец… Перекрываем шум воды, из коридора доносится стук:

— Опер-отряд! Проверка документов! Не выключая душ, бросаемся в комнату. Я рывком натягиваю штаны. Обрываю шнурок на кедах. Рубашка липнет к коже. Одним движением до горла застегиваю куртку. И тут же мокрое платье на спине у Лизы. Которая защелкивает в Викину сумочку свой «Kent».

— Бам-бам-бам! — в дверь блока кулаком. — Открывайте! Судя по топоту, их в коридоре целая толпа. Низколобых доброхотов содействия мусорам. Вика предлагает вариант:

— Сдаемся? Лиза мотает головой. С кончиков прядок летят капли.

— Бродяжничество, проституция… Еще посадят.

— Не посадят.

— Да? А доллары? Прощай, Москва!.. За дверью говорят:

— Так чего, вышибать или погодить? — Погоди, Чурбанов сейчас откроем! Кубарев, давай за комендантшей! — Да вот она!.. Приближается звон ключей.

— В окно! — решает Лиза. — Уходим по карнизу!

— Меня же буфера столкнут… Я вспрыгиваю на подоконник. Высовываюсь, определяюсь вдоль карниза. Потом оборачиваюсь к Вике:

— Пройдут! За дверью голос комендантши:

— Этот блок, ребята, еще не заселен. — Да? А кто, по-вашему, там в душе моется? — Точно… Сейчас откроем… Слышно связку ключей, и как начинают перебирать.

— Была не была! — решается Вика. Лиза нагло, потому что им снаружи слышно, запирает дверь нашей комнаты. На два оборота, и оставляет ключ в замке. Мимоходом к окну выключает настольный свет. Теперь нас озаряет только свет наружный — из тысячи окон. Я принимаю Лизу на подоконник. Потом спускаю на карниз.

— Стоишь? Она кивает. Отнимает руку и уходит из окна налево. Вика намного тяжелей. Я крепко держу, пока она, прикусив губу и глядя мне в глаза отсутствующе, находит опору:

— Стою. Я выпускаю руку.

Теперь иди. Вика удаляется за грань, и вылезаю я. Подошвы всеми своими шипами, как присосками, влипают в шероховатый камень карниза. С мгновение я смотрю во тьму бросаемой нами комнаты. Мне хочется ее запомнить. Потом отрываю подошву. Шаг вправо — и я лицом к стене. К нечистым наощупь плитам. Еще один — и я в простенке. Посредине. Схватиться не за что. Надо идти, и я иду, и отражаюсь в темном стекле соседней комнаты. Никого. Еще шажок. Еще. Самое трудное — простенок между блоками. Лицом к лицу со стеной. Правая рука нащупывает грань ниши. В соседнем блоке — никого. Ни в первом окне, ни во втором. Поблескивают капли на стекле. Боковым зрением я держу под наблюдением девушек. Лиза первой входит в зону света. Стучит по стеклу. Ей открывают, но не впускают. Идет дальше. Я нагоняю Вику, беру из руки туфли. Она идет босиком, притершись грудью. Они молодцы. Я бы с ними на край света. На окне, куда не впустили Лизу, уже штора. Что за подонок за ней? Дальше через стекло я вижу девушку, которая рвет письма. Уже немолодая. Пятикурсница? В очках, в черных лифчике и трусиках сидит с ногами в груде писем. Явно из-за границы — в длинных голубых конвертах с сине-красной авиакаймой. Читая вполглаза, пятикурсница откладывает сигарету в пепельницу и рвет их, клочки бросая в чемодан. На полу под ней бутылка болгарского рислинга. В бледном вине плавает проткнутая вовнутрь пробка. Указательным пальцем утирает слезы из-под очков. В соседнем блоке, в первой комнате, занимаются тем же, чем я сегодня, только поставив накрытую полотенцем лампу на пол. Тогда как в соседней за стеклом идет собрание, набилось с дюжину маленьких вьетнамцев, сидя и стоя, они с поразительной, с чудовищной серьезностью слушают лидера, докладывающего по бумажке последнюю сводку медленного, но верного продвижения к Сайгону. Лидер меня не видит, но все глаза вдруг, миндалевидные и узкие, раскрываются на меня, который делает им на прощанье «V» двумя пальцами, не потому что так уж желаю победы азиатскому коммунизму, а просто от радости, что иду и не падаю… никто не улыбается, слишком ошарашены… Снова простенок. Боже, втер себе в грудь всю копоть за четырнадцать лет… Впереди что-то происходит, Вика стоит, я тоже замираю. Наружу вдруг высовываются четыре руки. Раз — и Лиза уже там. Подвигается Вика. Раз — и эти руки втаскивают Вику. Рама захлопывается. Пуст карниз, который дальше срывается за угол. Я смотрю в окно на штору, стучу в стекло каблуками Викиных туфель. Высовывается соотечественник с остекленелым взглядом. Оглядывается в комнату: «Жека, тут еще один…» — «Один или одна?» — «Один». — «На хуй!» — отвечают из-за шторы. Которая расправляется. Что ж, мог бы и столкнуть. Прежде чем уйти из ниши, я оставляю на отливе пару туфель, деформированных ступнями случайной знакомой из Ростова-на-Дону, который в июле проехал, не подозревая, что… Руки свободны перед испытанием, которое медленно, но верно приближается: угол. Грань стены. Я стою впритирку к отсыревшей облицовке. За черной вертикалью глаза проваливаются в пустоту ночи, откуда сыро веет увяданьем: там, за шириной асфальта, парки, газоны… зарево Москвы на горизонте. Сквозняк глубины вползает снизу мне в штаны, сводит мускулы ног, поднимает волосы на коже. Оттуда, снизу, обозначая предел падения, доносится эхо — перезвон молочных бутылок в ящиках из толстой проволоки. Еле слышно матерясь, грузчики разгружают продуктовый фургон. Там, на дне. Стены оттуда взмывают в ночь, переглядываются сотнями, тысячами окон, созерцают меня с безразличием. С высотным. С небоскребным таким, московским… Впившись ногтями в ноздреватую плоскость камня, я запрокидываю голову. Пятиконечная звезда освещена прожекторами. Шпиль вбивает ее в ночь. Эту эмблему заданного миропорядка. Вечного триумфа надо мной. Alma Mater. Аминь. Сердце пульсирует под самыми ногтями, отталкивая пальцы от спасительно-шершавых бороздок между плитами. Пусть отталкивает. Пусть столкнет, плевать. Жизнь под этой пентаграммой только форма небытия. Так не все ли равно? Я свое отгулял. Все случилось. Все произошло. Кроме смерти. Подари ее себе. Стену лбом не прошибить, так оттолкни. Горделивым толчком! Все сбылось. Все сбылось… Повторяя ритуальную фразу, всем телом оживаю над заплечной бездной. Сила есть для толчка. Чтоб отвергнуть, отринуть эту плоскую грудь. Это вымя — без сосцов. Этот камень. Гуд бай! В последний момент вдруг пульсик: «А любовь?» Ты прав. Случилось все, только не это… Правая рука поползла за грань.

И я за ней последовал. Грань свернула мне челюсть, а потом острие вертикали рассекло меня надвое — от подбородка до яиц, которые тоже, кажется, раздвоились. Но я уже обнимал руками угол, и одна половина — правая, как наше дело — была уже на свету. И я потянул за ней левую ногу — из темноты. Снизу гогот:

— Смотрите! Лунатик!

— Умоляю, заткнитесь! — завопила на это девчонка, там внизу пожелавшая, чтобы я не упал. — Не будите его!

К себе я вернулся в первом часу ночи. Дверь оказалась запертой изнутри. На полоске скоча болтался лист моей бумаги, на которой Цыппо важно написал: «DO NOT DISTURB». Я вышел в холл. Перед лифтовым отсеком в сумрак был задвинут старый диван. Я сел и привалился к обшарпанному молескину. Полная тишина стояла на этаже. Рождался понедельник… Хлопнула дверь, и я очнулся. Из моего коридора выбежала однокурсница Распопова (английское отделение). Опрометью пронеслась она мимо меня к лифтам, с ходу влепила кнопку вызова и заревела, припав к стене. Полушария ягодиц распирали на ней мини-юбку. Она была выше моего соседа на полголовы и вдвое шире. Могучая девушка. Ей бы ядро толкать. Как девочка рыдала она в стену, красноречиво расставив ноги и приподняв пятку над летней босоножкой. Я раздумал ее окликать. Я остался в тени. Под шум мотора, спускавшего ее вниз, я принял решение элиминировать Цыппо. Купить в аптечном киоске пару резиновых перчаток и дождаться, когда он ужрется до потери сознания. Алиби мне обеспечит Бутков, с которым завтра же обговорить… В комнате я распахнул раму над своей жертвой и уснул под блаженный ее храп. Это будет идеальное убийство… Мне снилось, что я в душегубке. Задыхаясь, я сорвал с себя бабушкин крестик — и проснулся. Сжимая обрывки цепочки, с разинутым спекшимся ртом. Удушье оказалось реальным. Я вскочил. Цыппо, замерзши, закрыл над собой окно. Поставив колено на его кровать, я с грохотом раскупорил комнату и, как рыба, стал глотать кислород. Голова закружилась, но ужас прошел. Что-то дрогнуло в неподвижности неба. Сейчас сорвется… подумалось мне. Но это была не звезда. Спутник-шпион прожигал эту ночь. Околев, я вернулся в постель. Я укрылся с головой. Озноб колотил меня. Отогревая меж бедер ладони, я слышал, как постукивают мои зубы. Вдруг — обгоняя сознание — тело рванулось из комнаты. Меня вырвало в засранный унитаз. Приоткрыв глаза, я схватился за кафель стены и покрылся потом. Рвало меня чем-то черным. Унитаз был наполнен нечеловеческой чернотой. Я привалился к стене. Господи! Что со мной? Вместо ответа я почувствовал, что мой сфинктер — стиснутое кольцо мышц — просачивается. Орлом я вскочил на затоптанный унитаз, и меня пробрал понос. Я посмотрел между ног. Он был такой же: черный. Яйца мои спрессовались от ужаса, а член превратился в отросток младенца. Я спрыгнул на пол. Я не успел поймать цепочку сливного бачка: меня согнуло. И вырвало фонтаном. С такой силой, что я забрызгал кафель до уровня плеч. Следы брызг были бурыми. Из душевой я принес полиэтиленовый тазик, в котором стирал свое белье. На тряпки я решил пустить свой старый махровый халат. Пытаясь оторвать от него рукав, я изошел холодным потом прежде чем осознал, что сил у меня нет. Я вымыл сортир. Потом стал под душ. Я очнулся, обнаружив себя сидящим на плиточном полу душевой. Никогда еще в жизни я не терял сознания. Я вернулся в комнату. Влез на стул, раскрыл дверцы шкафа и потащил с верхней полки баул. Я не удержал его. Я отлетел на диван. Баул упал на пол. Стул упал тоже. За секретером проснулся Цыппо.

— Ты чего там… Спесивцев?

— Пардон… Пятна оплывали в глазах.

— Обратно мысль осенила? Я не ответил.

— В государстве, — сказал Цыппо, — есть мысли правильные, мысли неправильные, а еще есть мысли, подлежащие искоренению… Кто сказал?

— Платон.

— Нет, не он. Геббельс. Уверен ли ты, что твоя ночная мысль правильная?

— Нет.

— Глуп, но честен. Что ж, валяй! Пиши. Платон был тоже прав: гнать вас, писак, из государства идеалов! Ну да ладно. Сегодня Виктор Иваныч добрый.

— Виктор Иваныч, — повторил я.

— Ну?

— Со мной чего-то не то.

— В смысле?

— Паршиво как-то.

— А совесть. Совесть, дорогой товарищ! Утром признаешься Виктору Иванычу. Явка с повинной в обычные часы приема… — Хохотнув, он тут же захрапел.

Отлежавшись, я сел. Стал надевать штаны. В бауле были мои рукописи. Я их надел. Оставив баул на полу, я вышел. Вернулся я вместе с Бутковым.

— Вот этот, — сказал я.

Он взял баул и вышел. Я лег. Я поднялся. Вырвало в унитаз. Я лежал. Дверь открылась, пришел Бутков. Он доложил:

— Кремировал.

— Где?

— В духовке. На кухне семнадцатого этажа.

— Все? Он раскрыл баул. Перевернул и потряс.

— До последней страницы. Я с облегчением откинулся, и он сделал шаг вперед.

— Золотого хронометра отписать вам, к сожалению, не могу. Но вот вам, — протянул я ему крестик. — Связь доверия восстановите при помощи зубов. Мягкое. Высшей пробы. Наш общий Друг…

— Да? — наклонился он.

— Новостей не было?

— Пока нет. Слушаю. Жду.

— Так, — сказал я. — Тогда можете вызывать…

— «Скорую»?

— Не катафалк же! — рассердился я. Вчуже я удивлялся тому, как медленно уходит из меня жизнь. Отрицательных эмоций я уже не испытывал никаких, иначе, пожалуй, впал бы даже в нетерпение. Потому что «скорая», которую вызвал Бутков, пришла только через три часа. В лифте я стоял, завернутый в одеяло, обнимая двух медсестер. Студенты смотрели на меня так, будто увозили меня в крематорий. Когда меня устраивали на носилки внутри «скорой», перед лицом долго маячило круглое колено, обтянутое нейлоновым чулком. Посреди колена нейлон лопнул, выдавливалась кожа. Я ее поцеловал, эту кожу. Я испытывал благодарность ко всему. Хлопнули дверцы, и меня стало укачивать, как в колыбели. За стеклом плыло низкое белое небо, взятое в сеть проводов. Трамвайных, троллейбусных, телефонных и неведомых. Небо Москвы.