Нарушитель спокойствия
Шрифт:
В этот день на берегу озера было многолюдно – обитатели всех окрестных бунгало поспешили воспользоваться кратковременным возвращением лета, – благодаря чему он почти не привлек к себе внимания, когда пугливо замешкался, тщательно расправляя покрывало и раскладывая в строгом порядке полотенца, ботинки, наручные часы, в то время как его жена и сын поплыли наперегонки к белому заякоренному плоту, всегда казавшемуся Джону неимоверно далеким. В этой пляжной суматохе вряд кто-нибудь заметил, что он забрел в озеро по самые ноздри, и лишь после того рискнул оттолкнуться ото дна и, задержав дыхание, отчаянно месил воду руками и ногами, пока не дотянулся до одной из мокрых цепей, которыми плот крепился к стальным бочкам-поплавкам. Ухватившись за цепь, он почувствовал себя увереннее и немного отдохнул, а затем уперся ладонями в край плота, рывком поднялся из воды и, обтекая, откинул назад волосы со вздохом облегчения, вполне сравнимым с победительным воплем атлета-рекордсмена.
– Привет, – сказала Дженис, и они с Томми подвинулись, давая ему больше пространства.
Невозможно было понять, наблюдали они за его плачевным продвижением от берега или нет.
– А воздух прохладный, ты не находишь? – сказала она. – Смотри, я вся покрылась гусиной кожей.
Джон посмотрел и убедился, что так оно и есть.
– Сегодня на озере прямо столпотворение, – продолжила она, понизив голос. – Не припоминаю, чтобы когда-либо прежде видела здесь столько народу. А ты?
Он тоже такого не припоминал.
И еще он прежде не видел ничего столь прелестного, как тоненькая девушка, которая в ту минуту пробиралась между заполнившими плот телами купальщиков, негромко повторяя просьбу освободить ей проход. Она носила бикини с очаровательной смесью смущения и гордости, а перед выходом на трамплин вытянулась в струнку и замерла, как будто отрешилась от всего и забыла о том, что на нее кто-то может смотреть. Затем она сделала три грациозных, выверенных шага вперед, обе руки и одно точеное бедро поднялись вверх, бедро тут же резко опустилось, доска прогнулась и завибрировала от сильного толчка, девушка взмыла над поверхностью воды и вонзилась в нее практически без брызг.
Он ожидал, что пара мускулистых мужских рук протянется ей навстречу, чтобы помочь вернуться на плот, но этого не случилось: она была здесь одна. Самостоятельно выбравшись из воды, она уселась на краю, встряхнула длинными темными волосами и ни с кем не обменялась ни словом. Помимо нее и молодой парочки, не замечавшей ничего вокруг себя, на плоту находились только дети и люди среднего или старшего возраста: лысые головы, обвисшая кожа, варикозные вены.
– Давайте вернемся на берег, – предложила Дженис. – Я хочу что-нибудь надеть и согреться. А ты?
– Ладно, вы плывите вперед, а я за вами через минуту.
Он посмотрел, как они плывут до берега классическим кролем и затем, подхватив свою одежду, исчезают в кустах, после чего перенес внимание на девушку, которая готовилась к очередному прыжку.
А когда она вынырнет, он с ней заговорит. Он не станет протягивать ей руку, помогая залезть на плот, – это может лишь все испортить, – но он запросто сможет присесть рядом, когда она будет обсыхать (в сидячем положении девушка не заметит, что он мал ростом, да и потом, поднявшись на ноги, она сама может оказаться не такой высокой, как выглядит со стороны). И пока она с сосредоточенным видом шагала вперед по доске, его воображение успело провести репетицию их счастливого знакомства.
«Должен сказать, у вас очень здорово получается».
«Да?» (Встряхивает волосами, не встречаясь с ним взглядом.) «Что ж, спасибо».
«Вы живете поблизости?»
«Нет, я приехала навестить родителей».
«Вы учитесь?»
«Нет, я в июне окончила школу в Холиоке {17} . Сейчас работаю в рекламном агентстве в городе».
«В каком именно? Дело в том, что я и сам тружусь на этом поприще».
«Неужели? Подумать только!..»
Она исполнила три танцевальных шага и элегантный подъем бедра, а его воображаемый диалог мчался дальше на всех парах:
17
Холиок – небольшой город в штате Массачусетс, известный своими спортивными традициями (в частности, он считается родиной волейбола).
«…Может, мы как-нибудь встретимся в городе и вместе пообедаем?»
«Вообще-то, я… да, было бы неплохо».
И позднее:
«Ох, это было чудесно, Джон! Я слышала о „представительских обедах“, но никогда по-настоящему…»
И еще чуть позднее, в такси, после их первого поцелуя, сдобренного ароматом бренди:
«Какая улица? Варик-стрит? Ты там живешь?»
«Не то чтобы живу. Просто это одно местечко, которое может тебе понравиться…»
Уже давно исчезли пузыри и круги после всплеска; он ждал появления ее головы над поверхностью, но ничего не происходило. Он встал на ноги (кому какое дело до его роста?) и начал озираться по сторонам, подобно бдительному телохранителю, заподозрившему неладное. Прошло не менее минуты, прежде чем он заметил ее вынырнувшей далеко от плота: тонкие руки техничными, как у Дженис, гребками быстро перемещали ее в сторону берега, достигнув которого она вскоре исчезла за деревьями – видимо, пошла домой. Сгорбившись, он еще посидел на краю плота, пока не успокоилось сердцебиение и не расслабились сведенные от досады челюстные мышцы. В конце концов ему ничего не оставалось, как соскользнуть в холодную воду и предпринять мучительный обратный заплыв.
Одно было хорошо: дома в кухонном шкафчике обнаружились изрядные запасы бурбона. Переодевшись, он достал из холодильника кубики льда и налил себе двойную – а то и тройную – порцию.
– Выпить не хочешь? – спросил он у Дженис.
– Нет, спасибо.
Она в рабочих брюках сидела на высоком табурете и лущила над решетом стручковую фасоль на ужин.
– Не рановато для выпивки? – спросила она, не поднимая головы.
– По мне, так в самый раз.
Выйдя из кухни во двор для первых жадных глотков, он только там понял истинную причину охватившего его гнева. Дело было не в той девчонке на плоту (к черту ее вместе с плотом!), не в словах Дженис о ранней выпивке и не в сухом потрескивании стручков фасоли под ее пальцами (хотя звук этот всегда его раздражал). Дело было в табурете, на котором она сидела, зацепив перекладину ногой в теннисной туфле, – на таком же табурете восседал коп перед дверью психпалаты в Бельвю.
– Сучий потрох! – громко прошептал он, делая круг по двору, и его спрятанная в карман свободная рука сжалась в дрожащий кулак. – Сучий потрох!
Потому что это было нелепо, нездорово, безумно: он все еще злился. Казалось бы, выявление причины иррационального гнева должно было этот гнев погасить. Известная истина, разве нет? Но почему тогда это не срабатывало? Сейчас ему хотелось только одного – вернуться на кухню и сказать: «Дженис, сейчас же слезь с этого табурета!»
«Что такое, дорогой?» – спросит она.
«Ты меня слышала. Сейчас же подними свой зад с этого гребаного табурета!»
Она будет потрясена, как от удара по лицу. Решето начнет соскальзывать с ее коленей на пол, но Джон успеет его подхватить и с силой запустит в стену; фасоль разлетится по всей кухне.
«Клянусь Богом, если ты сию же минуту не встанешь, я ссажу тебя с табурета затрещиной! Ты меня поняла?»
«Джон, – скажет она, вставая и пятясь в испуге. – Джон, что с тобой? Джон, ты…»
А он схватит табурет, поднимет высоко над головой и с такой силой шарахнет об пол, что ножки и перекладины расколются в щепки. Она в страхе прижмется к стене, и это зрелище побудит его поднять голос до громоподобного яростного рыка:
«Ты возомнила себя кем-то вроде копа? Вроде копа, сидящего на страже в дурдоме? А? Возомнила себя задастой полицейской сучкой, посаженной тут, чтобы следить за психами на выгуле? А? А?»
К тому времени Томми уже будет рыдать в дверях кухни, беспомощно сжимая ширинку на своих штанах (подобно тому как старец в Бельвю сжимал свои сморщенные гениталии, что побудило Спивака назвать его «секси-боем»), и по инерции он перенесет свою ярость на сына.
«Вот-вот, ты должен следить за своим внешним видом, малыш, не забывай об этом. Пора уж тебе поумнеть. Я – твой отец. А это твоя мать. Я психопат со справкой, а она коп, ты это понимаешь? Коп! Коп!»