Чтение онлайн

— Ну что, — спросил я Эдика, — позаимствуем у соседей оленины?

— Да ты что, — сморщился Эдик, — что уж мы вовсе, что ли, с голоду пропадаем, за волками-то доедать?

Старица, которую мы видели с перевала (а это таки оказалась старица), представляла собою несколько узких мелких озерец, разделенных кочкарником. И озерца эти кишели утками, гусями и гагарами. Неподалеку на перешейке важно сидели два грязноватых баклана и ждали, когда какая-нибудь утка, гагара или гусыня зазевается, чтобы можно было стащить у них птенца. Но мамаши были бдительны, и бакланам ничего не обламывалось. Как только мы подходили к какому-нибудь озерцу, птицы с птенцами уплывали в кочкарник и начисто исчезали в нем. Однако красавцы селезни прятаться от нас не спешили, а, напротив, плавали по чистой воде, как видно отводя опасность от уток с утятами. То же и гагары (самцы). В полчаса настреляли мы селезней, гагар же стрелять не стали: мясо их жестко, невкусно и воняет рыбой. Гагары — превосходные ныряльщики, а озерца эти очень мелки, поэтому, когда птица ныряет (мы нарочно стреляли в воздух, чтобы гагары показали нам свое мастерство) и плывет под водой, впереди нее, как перед торпедой, бежит дорожка воды. Наигравшись с гагарами вдоволь, уже под вечер отправились домой.

Вернулись в лагерь около часа ночи, голодные, как волки (впрочем, те волки, следы которых мы видели, наверняка были сыты). Наташа еще не спала. Она угостила нас превосходной гречневой кашей, которую сохраняла горячей, закутав в чистые ватные штаны.

День прошел обыкновенно: в хозяйственных хлопотах.

Поздно ночью с выселок пришли Наталья Ивановна с Львом Васильевичем. Разрез на выселках оказался совсем не так интересен, как они предполагали, так что работы там, в общем, очень мало. Здесь обнажения гораздо интереснее. Тот единственный примус, за которым Лев возвращался с полдороги, на второй же день сломался у них окончательно и бесповоротно. Пришлось им сложить из камней печь и топить моими вялеными сигами, поливая их керосином и понемногу добавляя в это «горючее» мох и лишайник. Кроме того, Наталья Ивановна в первом же маршруте разбила свои очки, так что дальнейшее ее пребывание на выселках потеряло всякий смысл.

Завтра рано утром на выселки уйдет Эдик. С ним пошлют туда новый примус, хорошую винтовку (та, что осталась там, частенько дает осечки), папирос для Люси (она забыла взять с собой на выселки курево и теперь страшно мучается — в нашем отряде четверо мужчин и трое женщин; ни один мужчина не курит, из трех женщин курят две, Наталья Ивановна и Люся), а также строгий наказ быстрее свернуть там все работы и вернуться в основной лагерь (и уж непременно к сеансу радиосвязи, который состоится послезавтра).

Встал я рано и напек нашим робинзонам (тем, что на выселках) свежих лепешек.

Лев Васильевич и Наталья Ивановна целый день разбирали образцы и, яростно споря, обсуждали свои геологические проблемы, совершенно непонятные нам с Наташей. Поэтому мы держались от наших начальников подальше и целый день занимались хозяйственными заботами, которых в лагере всегда выше крыши.

Очень скучный и неинтересный был день, даже и написать про него нечего.

С утра мы отправились с Львом Васильевичем на реку ловить рыбу и охотиться. В лагере остались хозяйничать две Натальи.

Идем по перевалу. Тепло, солнечно, тихо. Вокруг нас вьются мохнатые комары. Мы ведем легкую, непринужденную беседу (я уже неоднократно говорил, что трепаться с Львом Васильевичем — одно удовольствие). Когда мы стали спускаться на равнинную тундру к кочковатому ложу Хутуду-Ямы, я вдруг увидел километрах в трех от нас (на юго-восток) большой грязно-белый предмет очень странной формы.

— Что это? — спросил я, указывая пальцем на загадочный предмет. — Неужели олень? Какой огромный и странный...

Я отчетливо видел, что на оленя этот предмет вовсе не похож, но не мог придумать ему никакого другого толкования.

— Где? — спросил Лев. Я показал.

— Да нет, — покачал он головой. — Слишком велик для оленя. Да и для медведя тоже. Снежник, наверное.

— Да? Фигура какая-то уж очень нелепая. И цвет грязный. Не видал я в тундре такого снега.

Лев Васильевич пожал плечами, и мы пошли дальше. Метров через двести Лев остановился, долго смотрел на странный предмет и, почесав голову, в раздумье сказал:

— Были бы у этой штуковины крылья, ни минуты бы я не сомневался, что это разбившийся самолет. Смотри, вон укороченный фюзеляж, вон остов хвостового стабилизатора. Но крыльев же нету. Куда они могли подеваться, крылья-то?

— А мне кажется, что это просто очень большая палатка. Пусть даже и странной формы.

— Ну, может, и не палатка, а санный балок. Но почему же тогда мы его прежде здесь не видели? Ведь десятки раз тут ходили. Я в бинокль все внимательно тут рассматривал, когда оленя искал...

— А может, раньше мы его на фоне снежника не видели, а теперь снежник стаял.

— Да чего гадать-то, — засмеялся Лев Васильевич, — пойдем да посмотрим.

Мы свернули с нашей привычной тропы и напрямик по болоту и кочкам направились к странному предмету. Не успели мы пройти и пятидесяти метров, как явственно услышали гул мотора.

— Женя! Вертолет! — в волнении закричал Лев, указывая пальцем на черный предмет, напоминающий большого жука, который плыл в небе над вершиной Тулай-Киряки, едва не задевая ее брюхом. Причем панцырь «жука» сверкал и переливался красками цветов побежалости.

Мы бросились вперед, проваливаясь по колено, падая, вновь поднимаясь и вновь падая. (Зачем мы бежали? Хотели догнать неизвестных пришельцев? Но как и для чего? Впрочем, тогда мы не думали об этом.) Тем временем «жук» вдруг исчез из поля зрения, и сколько мы ни ожидали его, сколько ни вертели головами, так более и не появился.

И вот мы стоим возле него, возле этого загадочного предмета. Это большая каркасная палатка, вернее, даже балок с трубой, выгоревшим до белизны флагом и лозунгом «Все на выборы!», прибитым поперек широкой стенки. С другой стороны, на торце балка, в три ряда висят и вялятся в тени крупные жирные гольцы, закрывающие герб РСФСР, нарисованный над небольшим окошком с двойными стеклами. Палатка (или балок) покоится на легких и очень прочных санях, сваренных из дюралевых труб. Сани довольно высоки и по ширине точно совпадают с колеей вездехода «ГАЗ-47». Рядом с палаткой, прямо на кочках тундры, стоит здоровенный фанерный ящик, обшитый изнутри брезентом. Ящик набит солеными гольцами, плавающими в рассоле. Возле ящика валяется поношенный ватник, возле ватника аккуратно стоят стоптанные кожаные шлепанцы. Сани с палаткой таскает по тундре вездеход, след которого уходит за горизонт (след двухдневной приблизительно давности), а совершенно свежий след, который на глазах у нас наполняется водой, ведет вглубь Тулай-Киряки. Вот все и разъяснилось: никакой это был не летательный аппарат, а самый обыкновенный вездеход, который шел по гребню холма.

В тамбуре палатки (а это все-таки палатка, натянутая на сварной каркас и обтянутая изнутри портяночным сукном для тепла) лежит несколько мешков угля, висит рукомойник, под ним стоит мятый алюминиевый таз. Возле рукомойника, на стене, — юмористический рисунок и два плаката: «Помыл руки сам — помоги товарищу!» и «Дело охотника — ощипать утку, наше общее дело — съесть ее!».

Посреди палатки стоит ножками на противне аккуратная железная печечка, возле стен лежат пять резиновых надувных матрацев, на них — по спальному мешку. Над изголовьями постелей висят на стенках картинки: портрет Ф. М. Достоевского (обложка журнала «Огонек»), портрет Аристотеля и две репродукции с картин Рафаэля. На столике, что стоит возле печки, тикает недавно заведенный будильник. Возле будильника — большая закопченная сковорода с неостывшими остатками завтрака (обеда или ужина): сушеная картошка с томатным соусом и жареный голец. Сухая изгрызенная корка и обглоданная галета свидетельствуют о том, что свежего хлеба у хозяев палатки нет. Нигде не видно также и никаких признаков свежего (вяленого или соленого) мяса. Главным продуктом питания тут, похоже, является рыба (прежде всего голец). На различных ящиках стоит везде один и тот же адрес отправителя — г. Иркутск, Управление картографии и геодезии. Итак, наши неожиданные соседи — иркутские геодезисты.

Оставили им записку такого содержания: «Соседи! Мы стоим километрах в пяти-шести от вас в излучине большого ручья (чертеж см. на обороте записки). Ждем в гости. Взяли несколько гольчиков. В обмен можем предложить сигов, хариусов и свежего лука». Прикрепили ее перочинным ножом (заимствованным у хозяев) к дверям палатки (балка). Я предлагал написать еще и про свежий хлеб и картошку, но Лев Васильевич резонно возразил:

— Зачем уж сразу все-то писать? Сделаем им приятные сюрпризы.

Прежде чем покинуть дом топографов, еще раз обошли и осмотрели его со всех сторон. При этом сделали совершенно неожиданное, просто-таки фантастическое открытие. В небольшой лощинке неподалеку цвел и благоухал карликовый багульник с удивительно нежными и ароматными цветами. Откуда он мог тут взяться?