Чтение онлайн

Он повернулся к Мясникову:

– А давай-ка мы с тобой сейчас кофе выпьем? И поговорим по душам... давно не говорили. У меня тут кофе есть, говорят, хороший.

– «Хороший» или «хорошее»? — подозрительно уточнил майор.

– «Хороший», «хороший», — Берия достал кружки и потянулся за телефонной трубкой. — И тебе это прекрасно известно.

– Забыл, — отмахнулся Мясников. — Всё забыл. В горах изранен в лоб. Дудки, подумал нарком, набирая номер, уж ты-то подобных вещей не забываешь. При тебе ляпни «кофе» в среднем роде — раз поправишь, два поправишь, на третий пристрелишь. Настоящий НКВДшник — он завсегда грамматический НКВДшник.

И ведь обнаглел же, гад такой: меня, наркома своего, проверяет. Хотя ему, пожалуй, можно.

Будучи человеком редкой, врождённой интеллигентности, Берия ценил деликатность в беседе и общался с людьми почти исключительно на «Вы». На «ты» Лаврентий Палыч переходил или когда был крайне недоволен, — а критерии недовольства у Народного комиссара внутренних дел, понятно, слегка отличались от общегражданских, — или в разговоре с самыми близкими и доверенными людьми.

Со Сталиным — когда Иосиф Виссарионович позволял себе хоть немного расслабиться, — редко, невозможно редко, — и нуждался в собеседнике. С Меркуловым, которого знал и ценил по работе в бакинской ЧК. С Артамоновым, — парень как раз приволок кофейник, — которого в своё время вытащил из подростковой банды, устроил в ФЗУ, затем забрал к себе в секретариат; в общем, относился, как к сыну.

С Мясниковым...

– Лучший кофе из Канады, — сказал Мясников, прикладываясь к кружке, — отхлебнёшь — прощай, гонады!

– Верно, — удивлённо сказал Лаврентий Палыч, — действительно ленд

– лиз. А ты что, кофе уже и на вкус различаешь?

– Само собой, — ответил Мясников, — я, для разнообразия, вообще большой гурман и в чём-то даже эстет. Ну и с Артамоновым твоим перемолвиться успел.

Мужчины сдержанно посмеялись.

– А выспаться хоть успел? — поинтересовался нарком. — Если что, давай у ребят на диване прикорни. Вечер долгий намечается.

– Шутишь, Лаврентий. Я в самолёте отхраповал, потом у себя. Видишь? даже побриться успел. Вообще, почти десятичасовой сон, да ещё с утра похохотать — это прекрасно. Встретим союзника в лучшем виде. Мясников выпятил губы дудочкой и снова приложился к кружке, — видно, не так уж плох был кофе, — затем добавил:

– Хотя смысла не вижу. В почётный караул с моей-то харей, знаешь... весялуха. Белорусская народная плясовая.

– У союзников культ героизма, — просто объяснил Лаврентий Палыч. — Хотя как раз тебя я, в основном, ради документов вызвал.

– Думаешь, всё-таки специально подготовленная деза?

– Не знаю. Но от подлинности документов, — особенно из четвёртого пакета, — очень многое будет зависеть. Прежде всего, в политическом плане. Поэтому важно убедиться, что бумаги к вам попали случайно и против воли немцев.

– Говорю же, — повторил Мясников, — наугад брали. Мы уходили с Юно и Гитлером, когда там выбирать-то? Половинкин, что под руку попалось, то и прихватил. Хозяйственный парень.

– Герой... — пробормотал Берия, — тоже герой.

Он отставил пустую кружку и внимательно посмотрел в глаза собеседнику.

– Страшно было?

– Очень.

– Страшнее, чем в Харбине?

– Страшнее.

 - Чем в Дербенте?

– Намного.

– Тогда почему?..

Лаврентий Палыч не договорил, но, разумеется, Мясников его понял: речь шла не о его личном страхе. Просто Берии очень надо было понять — из каких соображений исходил такой опытный человек, как Мясников, когда оценивал невозможную задачу как выполнимую.

– Половинкин, — сказал майор.

– Что Половинкин?

– Повлиял. Пришёл, говорит: Юно пропала. И как-то сразу понятно, что надо выручать. Любой ценой.

– «Любой»? — хмыкнул Берия.

Мясников нетерпеливо рубанул воздух четырёхпалой ладонью:

– Я знал, что всё получится.

– Но как?

– Половинкин, — объяснил Мясников, замыкая круг. — Я чувствовал, что проиграть мы не можем, потому что с нами был Половинкин.

– Командовал ты.

– А вёл он, — майор на мгновение запнулся. — Даже не он... а словно бы его. Понимаешь, словно бы какая-то сила.

– Сила, говоришь...

– Ну, не сила, не придирайся, я не говорец... В общем, он как будто не то что не боится поражения — он его просто не видит. Как будто нет у него в картине мира понятия такого — «поражение».

– Так не бывает, — сказал Берия, испытывая смутное возмущение.

– Всегда — не бывает, — согласился Мясников. — Но всегда и не надо. Надо просто выбирать такой путь к цели, чтобы на этом конкретном пути точки поражения не было предусмотрено.

Берия молчал, раздумчиво поблескивая стёклами пенсне.

– И Половинкин умеет выбирать такой путь. Не умом. Интуитивно, что ли. И он в своём пути уверен. И эта уверенность всех вокруг заражает. И я просто шёл так, чтобы держаться этого его пути.

Берия молчал.

– Нас когда под Малечем зажали двумя батальонами, — медленно сказал майор, — в ноябре, когда фон Клюге ловили, ты помнишь. Нарком машинально кивнул.

– Лесом уходили, только б до «коней» добраться — верхами-т' нас не взять... ну, и дёрнул я «лягушку». Ну, мину прыгучую. Он покрутил в воздухе искалеченной ладонью.

– Выпрыгивает эта дура прямо передо мной — аж запал слыхать, как шипит. Всё, думаю: полная весялуха. Белорусская народная плясовая. И, главное...

– И? — спросил Лаврентий Палыч.

 - Да не суть. Ни деревца, за спиной группа — стою, прощаюсь с партией и правительством. И тут сбоку рука высовывается и мину хватает. Прямо из воздуха.

– Неужели?

– Половинкин, кто ж ещё. Сжимает кулак, хватает, значит, мину — и отбрасывает в сторону.

– Рукой? — уточнил нарком. — «Шпрингмину»?

– Точно так. В овражек отбросил, она там хлопнула себе — ну, а мы дальше ходу.

– Заливаешь ведь.

– А знаешь, Лаврентий, что самое удивительное? — спросил Мясников, совершенно игнорируя подначку. — А я тебе скажу. Не рукой он «лягушку» хватал. Ладонь-то сжал — да только от руки до мины там с полметра расстояния оставалось.

Берия молчал.

– Вот так, Лаврентий. Верь, не верь...

Берия молчал долго.

– Звезды не получишь, — сказал он наконец.

– Двух вполне достаточно, — с явным облегчением ответил Мясников. — Проезд и так бесплатный, бюст на Родине не светит...