Чтение онлайн

Подобных примеров хоть отбавляй. В 1972 году я получил в «Красной помощи» [51] Западного Берлина 100 марок с напутствием: «Истрать и верни сумму через месяц». Было ясно, что это деньги из недавно ограбленного банка. В отмывании участвовали, считая это совершенно естественным, по меньшей мере 20 человек. Иные из моих тогдашних товарищей, когда я с ними заговариваю об этом случае, говорят, что помнят его; иные забыли.

Существуют, разумеется, еще и встречи старых революционеров в ресторанах, на службе и в домашнем кругу. Они ничем не отличаются от встреч ветеранов энной пехотной дивизии вермахта Великой Германии, которые я посещал ребенком вместе с моим отцом. Общая судьба связала бойцов на всю жизнь. Они пересчитывают выбывших, рассказывают о недавно умерших и вздыхают: «Снаряды ложатся все гуще». Летом 2000 года старейшины ССНС узнали – не в последнюю очередь благодаря «исследованиям господина Кнабе из Управления федерального уполномоченного по документации бывшего МГБ ГДР», – что в их легендарную организацию были внедрены агенты Штази. Далее они заслушали «доклад о прекращении работы биографической группы» и постановили: «Наше собрание омрачено безвременной кончиной нашей соратницы Биргит Шт. Поэтому намеченное ранее обсуждение темы “Глобализация”, к сожалению, не состоится». «Биографическая» группа несколько месяцев пыталась определить, кого сегодня следует считать «левым», и безуспешно выявляла специфические и особо примечательные черты сходства биографий членов ССНС30.

Многочисленные попытки «бывших» облагородить их личную историю нисколько не облегчают задачи ее написания. Из-за недостаточной четкости многих свидетельств, да и обычной склонности людей фильтровать собственные воспоминания, а также по принципиальным причинам методического характера я предпочитаю использовать источники, которые до сих пор не подвергались анализу. К их числу принадлежат документы, которые федеральное министерство внутренних дел и ведомство федерального канцлера (ВФК) вели под рубрикой «Молодежные волнения».

Поскольку с ежемесячных секретных «Справок» (Informationen) федеральной службы защиты конституции (ФСЗК) в период до 1976 года по моему ходатайству сняли секретность и передали их в Федеральный архив, эти документы теперь также доступны для изучения. Если вплоть до середины 1968 года отчеты ФСЗК о новых левых бедны фактами и скорее дезориентируют читателей, то в дальнейшем они становятся ценным и информативным источником, которым могут воспользоваться, среди прочих, и историки. Конечно, просмотреть можно лишь небольшую часть этих бумажных кип; к тому же еще немало документов лежит в министерских регистратурах. Все же, надеюсь, мне удастся набросать сравнительно адекватную картину поведения тогдашних государственных чиновников.

Кроме того, протестные выступления отразились в зеркале письменных свидетельств, оставленных профессорами, которые были вынуждены эмигрировать при национал-социализме, но затем вернулись домой, поскольку принимали близко к сердцу судьбу немецкой культуры и восстановление страны на демократических началах. Так как сам я с декабря 1968 года по летний семестр 1971 года не столько обучался в Институте Отто Зура [52] (ИОЗ) Свободного университета (СУ), сколько участвовал в протестах, я счел полезным обратиться к письмам и рукописям профессора Эрнста Френкеля и профессора Рихарда Левенталя, которые там преподавали. Чтение этих двух необычайно содержательных архивов принадлежит к числу лучших моментов работы над настоящей книгой. Оно позволило мне задним числом ознакомиться с идеями моих учителей, которых в годы учебы я отвергал как «реакционеров».

Поскольку для поколения-68 ведущую роль играло понятие «антиобщественности» и как раз в то время утвердилась дешевая техника офсетной печати, удобная для немедленного тиражирования любых экспериментов, до наших дней дошли бесчисленные тогдашние листовки, газеты и брошюры. Многие образцы этой продукции хранятся в архиве «внепарламентской оппозиции» (APO-Archiv) Свободного университета Берлина. Они открывают нам мир, о котором с удовольствием вспоминают прежние активисты, рисуя – сдержанно или восторженно, – его крайне обобщенную картину. Лишь скрепя сердце они включают в эту картину некоторые странные детали. Чтение давних письменных источников – полузабытых, пожелтевших, напечатанных слепым шрифтом и всегда преувеличенно крикливых, – стало для меня суровой проверкой на прочность. Писать о чужом прошлом не в пример легче.

Лишь после смерти Мао Цзэдуна в 1976 году и похищения Шлейера в 1977-м [53] , после силового столкновения между демократическим государством и террористическими осколками движения-68, после фильма о холокосте, вышедшего на экраны в январе 1979 года, после исламской – а отнюдь не социалистической – революции в Иране и начавшегося распада Организации Варшавского договора большинство участников протестного движения сумели приспособиться к новым условиям. Окончательное завершение их реинтеграции в нормальное общество, которая подготавливалась не один год, а от многих потребовала еще долгих плутаний, ознаменовалось публикацией статьи Йошки Фишера «По дикому Курдистану» [54] . Эта статья, напечатанная в феврале 1979 года франкфуртской городской газетой Pflasterstrand, заканчивалась вздохом облегчения: «Вопросов будет еще много: к чему ведут события? что делать? Но ответов я не знаю и больше не хочу их знать», – писал Фишер [55] .

Тогда же Рихард Левенталь с удовлетворением отметил, что «подавляющее большинство радикалов отвернулись от необакунинского культа насилия, который исповедовали их кумиры Мао Цзэдун и Гевара», как и от «основополагающего представления о необходимости революционного свержения демократического строя». «То, что начиналось как “долгий поход через государственные институты” [56] , давно стало процессом интеграции бывших революционеров в общество, причем как раз через эти институты. […] Анархо-террористов, которые в развитых государствах напоминают о себе до сих пор, уже нельзя считать воплощением очередной волны разрушительного насилия: это лишь человеческий мусор, выброшенный на берег предыдущей, давно схлынувшей волной» [57] . В сущности, начиная с конца 70-х новые левые – иные быстро, иные медленно, – стали возвращаться из мира фантазий в нашу рыночную и прагматичную эру, которая определяет жизнь их детей. Нелегко объяснять собственным дочерям и сыновьям, что двигало тобой в годы молодости.

Учась в 1967—68 гг. в достаточно элитарной мюнхенской Германской школе журналистики, я внутренне сочувствовал протестам, но не принимал в них активного участия. Все изменилось после моего переезда в Берлин в ноябре 1968 года. Летом 1970 года меня избрали студенческим представителем в новоучрежденный совет ИОЗ, причем в качестве кандидата от «Красных ячеек» (Rote Zellen). В первой половине 1970 года я был одним из четырех редакторов газеты Hochschulkampf («Университетская борьба»), которая вскоре сделалась боевым листком недолго просуществовавшей маоистской партии «Пролетарская левая/Партийная инициатива» (Proletarische Linke/Parteiinitiative, PL/PI); с начала 1972 года по середину 1973-го я состоял в «Красной помощи» Западного Берлина.

В начале 1967 года сотрудники Федеральной службы защиты конституции (Кёльн) еще не замечали рождавшегося протестного движения. Явно скучая, они держали под колпаком давно известных врагов: разрешенную Социалистическую единую партию Западного Берлина (SEW), управляемую из ГДР; Государственный секретариат по западногерманским вопросам, действовавший в «советской зоне»; участников «Пасхальных маршей» [58] ; запрещенную, но не слишком активно преследуемую КПГ, а также гамбургский ежемесячник Aktuelle Frauenpost, «руководимый коммунистами». Сотрудники спецслужб вели регулярную слежку за участниками кампании против войны во Вьетнаме; тогда эти протесты, еще не набравшие ход, контролировались старшими церковными инспекторами, левыми профсоюзами и функционерами Германского общества мира, пользовавшегося поддержкой ГДР.

На противоположном конце политического спектра ФСЗК следила за праворадикальными кругами, в первую очередь – за неожиданно возникшей и вскоре окрепшей Национал-демократической партией Германии (НДПГ). В 1966–1967 гг. эта партия прошла в ландтаги земель Нижняя Саксония, Бремен, Бавария, Шлезвиг-Гольштейн и Рейнланд-Пфальц, а в 1968 году собрала 9,8 % голосов в Баден-Вюртемберге. Ее лидеры требовали защитить «национальную экономику» и, не отставая от социалистов, сетовали, что «сокращение субсидирования сельского хозяйства, отмена студенческих стипендий и рост налогов на предметы потребления угнетают “простого человека”» [59] .

В месячном отчете, который ФСЗК завершила 6 июня 1967 года, спустя четыре дня после гибели Бенно Онезорга, не содержалось ровным счетом никаких сведений о центрах кристаллизации новых левых. Демонстрация 2 июня была направлена против посещения Берлина персидским шахом, снискавшим дурную славу восточного нефтяного деспота, которого поощряют США. Распоясавшийся шахский режим бросил в тюрьмы и выдавил из страны десятки тысяч иранцев. Многие из них проживали в Германии.

Вечером 2 июня тысячи студентов собрались перед зданием Немецкой оперы. Сотрудники иранских спецслужб и немецкие полицейские разгоняли протестующих дубинками, и в это время прозвучал выстрел, причем не в давке перед Оперой, а во дворе одного из домов в Шарлоттенбурге. Пуля попала в затылок студента Бенно Онезорга. Стрелял переодетый в штатское сержант политической полиции Карл-Хайнц Куррас. В суде он не смог указать сколь-нибудь рациональную причину, которая оправдала бы его поступок даже с полицейской точки зрения. Тем не менее его оправдали, сославшись на «особое психогенное состояние». Куррас заявил: «Сожалею о гибели студента, но совпало так много обстоятельств, что в одиночку я с ними справиться не сумел». На одной из фотографий можно видеть, как сослуживец поздравляет Курраса перед зданием Уголовного суда района Берлин-Моабит. Оба от души смеются, радуясь успешному исходу дела. В суде следующей инстанции в 1970 году Курраса повторно оправдали, и до выхода на пенсию в 1987-м он продолжал служить в полиции Западного Берлина.