Наша компания
Шрифт:
Отпуск Леонида Аркадьевича близился к концу.
Хотя персидские и арабские книги так и не были переведены, но зато между дядей и племянником установились полное взаимопонимание и настоящая дружба.
Подружились они и с Дилей, и с Яковом Даниловичем, и с молочницей.
Только Ушастик, который успел уже выздороветь, и Мамай продолжали враждовать. Караулили друг друга, нападали из-за угла, а то сходились в открытую на дороге, лоб в лоб, и затевали «рукопашную».
Мелькают хвосты, лапы... шум, крик, пыль, пока Диля не прибежит со щеткой или Гарька с палкой и не разгонят их.
Как-то Леонид Аркадьевич и Гарька сходили на карьер. Там они застали все тех же упрямых мальчишек с ореховыми удочками, а самое главное — увидели человека в резиновой лодке. Он победоносно плавал по карьеру: на носу лодки для противовеса лежал камень.
Что ни день, то в совместной жизни Леонида Аркадьевича и Гарьки совершались все новые и новые победы, которые им были особенно дороги, потому что приходили к ним через их собственный опыт: полы научились протирать шваброй, а в воду клали мятную траву, и потом долго во всем доме было прохладно и пахло лугом; петли дверей смазывали маслом, чтобы не скрипели; насушили в духовке белых грибов на зиму; выкопали вокруг дома дождевые канавки; залили в крыше трещину варом, докрасили забор. И даже простокваши Леонид Аркадьевич готовил теперь только одну кастрюлю!
Гарька окреп, подрос, почернел на солнце. Леонид Аркадьевич тоже изменился — перестал жаловаться на поясницу, на одышку, как-то весь подтянулся, помолодел.
Многое в жизни для дяди и для племянника сделалось понятным, доступным и увлекательным: бродяжничать по лесу; есть картошку, печеную в углях, натыкая ее на палочки, чтобы не пожечь пальцы; запускать с мальчишками змея; натрудив лопатой руки, погружать их для отдыха в холодную воду; возить на тачке из леса торф для удобрения клубники; ходить на базар в деревню Темрюковку; лежать у открытого окна и слушать, как первый осенний дождь, еще теплый и не обложной, стекает с листьев деревьев в траву, как стучит он по дорожкам и по сухим стеблям цветов.
Скоро надо будет собираться и уезжать в город. Леонид Аркадьевич пойдет на работу в университет, Гарька отправится в школу.
А в сосновом домике с узорными наличниками и расписными коньками замкнут двери, закроют ставни, и останется он пустовать на всю зиму, до следующего лета.
РАССКАЗЫ О ГЕРОЯХ
ВЕДРО КАРТОШКИ
1
Каждую субботу в городе Славянске появлялись прокламации, отпечатанные на грубой бумаге.
В прокламациях от имени подполыциков-революционеров сообщалось о всех несправедливостях и беззакониях, учиняемых властями над жителями города.
Полицейские давно уже разыскивали, где скрывается типография, в которой подпольщики печатают прокламации.
Начальник полиции Лев Потапович Гримайло каждую субботу утром собирал в своем кабинете подчиненных и, размахивая перед их носами строгим указательным пальцем, говорил:
— Гэть по всем улочкам и переулочкам! Найдите, где выпускают ту печатную крамолу!
И полицейские, пугая кошек и собак, шныряли по всем улочкам и переулочкам. Они заглядывали в калитки и подворотни. Лазили по чердакам и сараям. Разбирали дрова, сложенные на зиму в поленницы. Всовывали головы в сырые колодцы и горячие дымоходы — всё искали, где выпускают ту печатную крамолу.
А вечером, усталые и отупевшие, в паутине и сухих мухах, с перепачканными сажей коленями, являлись перед начальником и рапортовали:
— Никак нет! Крамольники не обнаружены!
Лев Потапович Гримайло сидел в дубовом кресле зеленый от злости, потому что перед ним лежала свежая прокламация, которую «крамольники» уже успели отпечатать и распространить по городу.
2
В центре города, возле коновязи и водокачки, стояла сапожная мастерская.
На фанерной вывеске рукой умельца-самоучки была нарисована ворона. В кривом клюве ворона держала за матерчатое ушко черный сапог: заходи любой прохожий, и тебе здесь починят башмаки и сапоги.
В парусиновых фартуках на низеньких табуретках сидели сапожники и стучали молотками, приколачивая к башмакам кленовыми шпильками набойки и подметки.
Иногда сапожники стучали особенно громко, потому что в это время в подвале мастерской — там, где лежали деревянные колодки, старая обувь, мешки с обрезками кожи и войлока, — работал маленький печатный станок.
Грубая пеньковая бумага накладывалась на шрифт типографского набора, прокатывалась сверху резиновым валиком, и когда бумагу снимали с набора, это была уже не просто бумага, а прокламация. Ее читали и передавали друг другу сотни людей, прятали от полиции, за нее шли в тюрьмы и в ссылку.
Прежде чем набрать для машины текст прокламации, сапожники ждали, когда дощатая дверь мастерской, брякнув пыльным колокольцем, широко распахнется и войдет Арина в белой накрахмаленной косынке, в сарафанчике, в стеклянных бусах, с перекинутыми через плечо мужскими сапогами.
— День добрый, хлопцы-чеботарники! — говорила Арина по-украински певуче и мягко.
— Здравствуй, дивчина захожая, — отвечал старший из сапожников Филат Шатохин.
— Чеботы до ремонту возьмете?
— Возьмем.
И Шатохин принимал от Арины сапоги, разглядывал их, покачивал головой.
— Пообносились.
— Батька говорит, что еще дюже крепкие!
Филат Шатохин улыбался, весело подмигивал Арине и уходил в подвал.
Арина была связной из соседнего подпольного центра на содовом заводе. Разговор насчет батькиных сапог был условным. Он означал, что у них на содовом заводе все в порядке, «дюже крепко», а в сапогах, в промасленной вощенке, лежал шрифт. Шрифт был один и для содового завода и для сапожной мастерской, поэтому его приходилось пересылать друг другу.
3
В этот день в мастерской долго ждали Арину со старыми чеботами батьки, но она не пришла.
На следующий день Арина тоже не пришла, а явился новый связной, который рассказал, что Арину задержали полицейские.
Случилось это на мосту через Донец.
Полицейские останавливали всех, кто направлялся в город, и обыскивали. Захотели они обыскать и Арину. Тогда она сделала вид, что испугалась, и случайно уронила сапоги в воду.