Чтение онлайн

– Удалите всех, - обратился один из них к управляющему, - нам необходимо с вами переговорить наедине.

– Вас трое, я один, - ответил управляющий, - и я предпочитаю говорить при свидетелях.

– Мы просим удалить посторонних в соседнюю комнату, нам всего два слова вам сказать надо.

Управляющий согласился. Тогда пришельцы объявили ему, что они явились по приказанию Исполнительного Комитета и что им предписано захватить типографию "Нового Времени" и напечатать в ней N 7 "Известий".

– Я не могу вам ничего сказать по этому поводу, - заявил депутатам управляющий.
– Типография не моя: я должен переговорить с хозяином.

– Вы не можете выйти из типографии. Вызовите хозяина сюда, раз он вам нужен, - ответили депутаты.

– Я могу передать ему о вашем предложении по телефону.

– Нет, вы можете лишь вызвать его по телефону в типографию.

– Хорошо...

Управляющий направился к телефону в сопровождении двух депутатов и вызвал Суворина (сына). Тот отказался, ссылаясь на нездоровье, и прислал вместо себя члена редакции Гольдштейна. Этот последний описывает дальнейший ход событий довольно правдиво, лишь с легкими подчеркиваниями, которые должны в выгодном свете представить его собственное гражданское мужество.

"Когда я подошел к типографии, - рассказывает он, - газовые фонари не горели, вся улица была почти совсем погружена в темноту. У дома типографии и рядом я заметил несколько кучек народу, а у самых ворот на панели человек восемь-десять. Во дворе у самой калитки было человек три-четыре. Меня встретил десятник и проводил в контору. Там сидел управляющий типографией и три неизвестных молодых человека, - повидимому, рабочие. Когда я вошел, они поднялись мне навстречу.

– Что скажете, господа?
– спросил я.

Вместо ответа один из молодых людей предъявил мне бумагу с предписанием от Совета Рабочих Депутатов печатать следующий номер "Известий" в типографии "Нового Времени". Предписание было написано на клочке бумаги, и к нему была приложена какая-то печать.

– Дошла очередь и до вашей типографии, - заявил мне один из посланцев.

– То-есть, что это значит: "дошла очередь"?
– спросил я.

– Мы печатали в "Руси",*50, в "Нашей Жизни"*51, в "Сыне Отечества"*52, в "Биржевых Ведомостях", а теперь вот у вас... Вы должны дать честное слово за Суворина и за вас, что не донесете на нас, пока мы не кончим работу.

– Я не могу отвечать за Суворина и не желаю давать честное слово за себя.

– В таком случае мы вас отсюда не выпустим.

– Я выйду силою. Предупреждаю вас, что я вооружен...

– Мы вооружены не хуже вас, - ответили депутаты, вынимая револьверы.

– Позовите сторожа и десятника, - обратились к управляющему депутаты.

Он взглянул на меня вопросительно. Я развел руками. Позвали сторожа. Потребовали, чтоб он снял полушубок. Десятника пригласили в контору. Мы все были арестованы. Через минуту по лестнице послышались шаги подымающейся толпы: в дверях конторы, в передней стояли люди.

Захват состоялся.

Трое депутатов куда-то выходили, входили, проявляли весьма энергичную деятельность...

– Позвольте спросить, - обратился я к одному из депутатов, - вы на какой машине соблаговолите работать?

– На ротационной.

– А если испортите?

– У нас прекрасный мастер.

– А бумага?

– У вас возьмем.

– Да ведь это - квалифицированный грабеж!

– Что делать"...

В конце концов, г. Гольдштейн смирился, дал обет молчания и был отпущен.

"Я спустился вниз, - рассказывает он.
– Под воротами стояла непроглядная тьма. У самых ворот в полушубке, снятом со сторожа, дежурил "пролетарий" с револьвером. Другой зажег спичку, третий вставил ключ в скважину. Щелкнул замок, калитка открылась, и я вышел...

"Ночь прошла спокойно. Управляющий типографией, которому предложили отпустить его на честное слово, отказался уйти. "Пролетарии" его оставили... Набор шел сравнительно медленно, да и рукописи поступали чрезвычайно медленно. Ждали текущего материала, который еще не поступал в типографию. Когда управляющий давал советы торопиться с работой, ему отвечали: "Успеем, нам спешить некуда". Уже к утру, к пяти часам, появились метранпаж и корректор, повидимому народ очень опытный...

"Наборная работа окончилась в 6 часов утра. Начали выколачивать матрицы и отливать стереотип. Газа, которым согревали печи для стереотипа, не было (из-за забастовки). Послали куда-то двух рабочих, и газ появился. Все лавки были заперты, но в течение ночи провизия добывалась беспрерывно. Для пролетариев лавки открывались. В 7 часов утра приступили к печатанию официальной пролетарской газеты. Работали на ротационной машине, и работали удачно. Печатание длилось до 11 часов утра. К этому времени типографию очистили, унося с собой пачки отпечатанной газеты. Увозили ее на извозчиках, которых собрали в достаточном количестве из разных концов... Полиция обо всем узнала на другой день и сделала большие глаза"...

Уже через час после окончания работ большой полицейский наряд в сопровождении роты пехоты, казаков и дворников ворвался в помещение Союза рабочих печатного дела для конфискации N 7 "Известий". Полиция встретила самый энергичный отпор. Ей заявили, что имеющиеся в наличности номера (всего 153 из отпечатанных 35 тыс.) добровольно выданы не будут. Во многих типографиях наборщики, узнав о вторжении полиции в помещение их Союза, немедленно приостановили только что возобновленные после ноябрьской стачки работы, выжидая дальнейшего развития событий. Полиция предложила компромисс: присутствующие отвернутся, полиция выкрадет "Известия", а в протокол запишет, что конфискация произведена силой. Но компромисс был решительно отвергнут. Применять силу полиция не решилась - и отступила в полном боевом порядке, не захватив ни одного экземпляра "Известий".

После захвата типографии "Нового Времени" градоначальник объявил по полиции, что полицейские чины, в участке которых будет произведен новый захват подобного рода, подвергнутся самому строгому взысканию. Исполнительный Комитет ответил, что "Известия", выходящие только во время общих забастовок, будут в случае надобности и впредь издаваться в прежнем порядке. И действительно, во время декабрьской стачки второй Совет Рабочих Депутатов (после ареста первого состава) выпустил еще четыре номера "Известий".

Подробное сообщение "Нового Времени", о произведенном на его типографию набеге имело совершенно неожиданный результат. Революционеры провинции воспользовались готовым образцом, - и с этого времени захват типографий для печатания революционной литературы широко распространяется по всей России... Впрочем, о захвате в данном случае можно говорить лишь с большими оговорками. Мы уже не говорим о типографиях левых газет, где администрация хотела только одного - избежать ответственности, и потому сама выражала полную готовность быть арестованной. Но и в наиболее громком эпизоде с "Новым Временем" захват был бы невозможен без пассивного или активного сочувствия всего штата служащих. После того как руководивший захватом провозглашал "осадное положение" и тем снимал ответственность с персонала типографии, грань между осаждающими и осажденными стиралась, "арестованный" наборщик брался за революционный оригинал, мастер становился у своей машины, а управляющий подбадривал и своих и чужих к более быстрой работе. Не строго рассчитанная техника захватов и уж, разумеется, не физическое насилие обеспечивали успех, а та революционная атмосфера общего сочувствия, вне которой немыслима была бы вся деятельность Совета.