Чтение онлайн

Байды разгружались веселее. Рыба прыгала, зеркалила на солнце и не хотела покидать лодку. Мелочь выгребали корзинами. Рыбаки, народ суровый, неприветливый, цыкали на нас матом, если мы попадались под руку, и нужно было дождаться минуты, чтобы жалобно мяукнуть: «Дяденька, а можно мы помоем байду?» Получив разрешение, мы саранчой набивались в лодку и наполняли полиэтиленовые пакеты остатками рыбы. После мытья лодки важно шли домой с добычей: кто жарить, кто вялить, а кто и продавать. Рыбаки же носили рыбу покрупнее — кефаль, ставриду, камбалу, хвост которой волочился по земле.

То, что в средней полосе называют камбалой, — это лосики! А камбала — рыба огромная, с небольшой стол, толстая, мясистая, с каменными круглыми шипами-бляшками, похожими на пуговицы, с нежным мясом и клейким жирком. Тот, кто когда-нибудь ел ее, будет помнить всю жизнь! Нет ничего вкуснее жареной камбалы! В нашем Городке всегда пахло жареной рыбой, и запах этот никогда не выветривался. А жарить рыбу у нас умели!

Всякую мелочь сушили под крышами домов. Под каждым карнизом серыми прищепками болтались связки хамсы, маленьких ставридок и азовских бычков. Под покровом ранней крымской ночи шпана срывала чуть присушенные связки и пировала в ближайших зарослях бурьяна.

Да что говорить! Рыба у нас была, и мы в ней толк понимали!

Мы стояли у рыбацкого причала и смотрели, как возвращаются рыбаки. Уже издалека было видно, что судна идут пустые. Лодки, привязанные к фелюге, болтались бессмысленно и беззаботно легко. Причалив к мосткам, хмурые рыбаки, привычно разбивая скупые слова пышным матом, собирали снасти. Потом по мосткам подкатили тележку и, кряхтя, взгромоздили на нее тяжелое тело дельфина. Он был мертв. В нескольких местах его ременная кожа была порезана сетью, как топором, и оттуда светился белый жир. Дельфины, гоняясь за рыбой, часто путаются в сетях, в панике начинают рвать их и, запутываясь еще больше, в конце концов умирают от ран. Рыбаки не любят таких подарков.

К фелюге подошла баба из нашего Городка. Посверкала металлом во рту, сплюнула папироску в море, взяла у рыбаков веревку, привязала ее к хвосту дельфина и, синея от натуги, поволокла к себе домой топить жир. Никто не помогал ей. Тянуть было неудобно. Тогда она обмоталась веревкой, впряглась в самодельную лямку и стала, почти лежа, цепляясь за редкие кусты ковыля, тащить его в гору. Дельфин иногда переворачивался, показывая то черную спину, то белый живот, напоминая покойника в костюме. Через короткое время у этой женщины погиб взрослый сын (утонул спьяну).

Вот для чего я прихожу в Ботанический! Ради этого места, где кончается парк и начинается живой лес. Я люблю стоять здесь одна в абсолютной тишине. Я не хочу думать, как мне жить дальше, вернее, как мне приспособиться к моей жизни. Нет больше проблем, они остались где-то далеко, там, где люди. Одна, вторая, третья… шесть! Шесть белок крутятся под самым моим носом и своим бесстрашием дают понять, что мы здесь на равных правах. Это лес мой и их. А вот и редкой породы дятел, за которым гоняются все местные фотографы. Он не любит показываться людям, не то что синицы, но меня, видно, не считает за человека, и я рассматриваю его хорошенько. Он замечает, что я смотрю на него, и, в свою очередь, наблюдает за мной. Я не шевелюсь, он не шевелится, мы замерли, смотрим друг на друга. И мне начинает казаться, что он про меня все знает и даже жалеет почему-то. Хочется плакать от восторга и от чувств, которым я не могу дать названия. И становится не страшно ни быть, ни умереть.

Кто-то идет. Вообще, когда ты в лесу и никого нет рядом, чувствуешь себя спокойно и светло, а стоит увидеть человеческий силуэт, становится не по себе. Но это женщина. В руке у нее пучок веток с почти прозрачными, как будто из кальки вырезанными, круглыми листьями. Она грузная и издает при ходьбе свист — то ли от шуршания болоньевого пальто, то ли от астмы. Я сторонюсь, уступая ей сухое место на тропинке. Она проходит мимо меня опустив глаза, потом останавливается, поворачивается и говорит: «Здесь нельзя собирать растения, но сейчас уже дожди пошли (свистит), и они все равно сгниют. Я их от семян отряхнула (свистит), они вот здесь были (показывает на прозрачный листик), сейчас их поставлю в вазу (свист). Без воды. Могут хоть десять лет стоять, ничего им не будет. Я сдохну, а они будут стоять (смеется). Пыль стряхнуть, и все. Их скосили (свист) целую лужайку. Вон там, где упавшее дерево пилят…» И пошла.

Белая акация! Неповторимый запах крымских романов. Часто можно было видеть, как идет девчоночка в белых туфельках, а рядом парень в матроске. В руках она теребит кисточку акации. Прячет ее в кулаке и медленно ласково пропускает через сомкнутые пальцы. Пушистый заячий хвостик! И неудобно матросику девушку за руку взять, руки-то у нее акацией заняты! А она все нюхает эту душистую гроздь, как целует, а он томится и бледнеет только, но за руку не берет. Акация мешает. Так и идут порознь, с сухими впалыми глазами от кружений по городу в поисках удобного момента для прикосновений, поцелуя… Потом кисточки акации, замученные в потных нервных ладонях, остаются забытыми в скверах на городских скамейках и вянут, издавая последний сильный предсмертный запах чьей-то страсти.

А когда отцветут пышные белоснежные гроздья, вместо них появятся большие зеленые стручки. Со временем, превратившись в коричневые картонные ленты, они будут извиваться под ногами и лопаться, выбрасывая мелкий горох. И если прольется дождь, лужи станут черными, как от йода, и терпко запахнет воздух.

Серебристые тополя в Феодосии — вдоль набережной, вдоль улицы Горького, перед кинотеатром «Крым» — были всегда огромными. Сколько им лет? Не знаю. Их корни легко вспарывали асфальт, и прохожие с проклятиями ломали о них каблуки и ноги. При ветре листья переворачивались светлой бархатной стороной и трепыхались, как белые птицы. Ствол, тоже белый, отдающий зеленцой, кое-где потрескавшийся, создавал впечатление расписанного иероглифами. Толщина ствола была такой, что за ним можно было спрятаться не одному человеку.

Однажды мы с мамой ехали в автобусе, я стояла, держась за поручень, и глядела на дорогу через водительское стекло. Впереди ехал грузовик, в кузове стоял большой контейнер, а прислонившись к нему спиной, сидели три морячка и строили мне веселые рожи. Около поликлиники, на повороте, вдруг что-то случилось. Вся эта картинка стала заваливаться, перекашиваться и совсем исчезла, как будто порвалась пленка во время демонстрации фильма. Автобус вздрогнул, дернулся, все закричали. Двери открылись, и пассажиры побежали к грузовику. Все, кто был на улице и в автобусе, полезли через борта в грузовик и стали поднимать упавший контейнер. Потом что-то стали носить. Мама пыталась увести меня, но тут какой-то женщине стало плохо, и мама начала приводить ее в чувство. Вдруг я увидела, как понесли что-то странное, короткое, аккуратно сложенное с расплющенными бескозырками.

А тополь, зацепившись за который упал контейнер, по-прежнему разводил в стороны свои ветки. После этого случая ветки спилили, и он стоял безрукий, еще более страшный…

Самый высокий в Городке — папин вяз. Наш маленький палисадник был весь под его кроной. Мы с Нанкой лазали по его стройному телу на самый верх и снимали оттуда наших неразумных котят, которые в надежде на помощь оглашали Городок мяуканьем необыкновенной силы. Весной вяз кудрявился, осыпал двор круглыми полупрозрачными фестончиками, а ветер закручивал их на асфальте в красивую воронку, перемещая ее к открытой двери веранды. Когда мы уехали в Сибирь, вяз спилили.

В моей памяти он по-прежнему жив и продолжает осыпать двор своим волшебным конфетти.

Придется дать круголя, чтоб не плестись болоньевой тетке в спину.

Я замерзла как собака. Назад надо идти в темпе, чтоб согреться. Жалею, что у меня нет палок, как у лыжника, — сразу бы согрелась. Здесь целая компания пенсионеров с такими палками ходит.

У нас в России не принято следить за своим здоровьем, стыдно как-то. Вроде ты себя любишь, а это нехорошо, некрасиво. Мол, хитрый, хочешь прожить подольше? Нет, дружок! Никакая физкультура тебе не поможет, когда срок придет и кривая пальцем поманит. Плюй на все, если у тебя широкая натура и настоящий русский характер!