Чтение онлайн

– Ребята, как вы думаете, возьмут немцы наш город или…

– Ты что, с ума съехал?… – Гена Яньковский даже приподнимается на топчане и с испугом смотрит на Витю Денисова.

– А чего здесь особенного? Если Пятигорск взяли, Георгиевск, Минводы, то наш-то уж запросто. И так он уже почти у них в тылу.

– Драться все равно будут. До конца.

– Конечно будут. Только гарнизон-то у нас… Ни танков, ни броневиков…

– Зачем же нас угнали сюда? Почему не оставили?

– Это дело командования. Они знают.

– Интересно, после того налета еще бомбили?

– Мне мать ничего не писала. Вроде пока спокойно…

– Чего у нас бомбить-то? Дома отдыха да десяток зениток?

– Не скажи, А гидротурбинный завод? А мясокомбинат?

– Ну уж и завод! Два цеха и один сарай…

– Да они рушат все подчистую! Даже на отдельные хаты бомбы сбрасывают.

– Мне раненый один на базаре рассказывал: увидит в поле человека и пикирует прямо на него. Гоняется до тех пор, пока не пригробит.

– Вот сволочи!

– Эй вы, вторая школа! Хватит! Дайте спать людям.

Мы умолкаем.

Снова слышно, как шелестит ветер снаружи и где-то далеко за станцией вскрикивает паровоз.

Я натягиваю на голову одеяло и закрываю глаза.

– Подъем!

Уже? Тьфу, пропасть! А мне показалось, что я только заснул…

– Швыдче давай! Швыдче! Швыдче!

Свежий, подтянутый, розовый Цыбенко стоит в проходе между топчанами, как всегда засунув большие пальцы рук за ремень. Солнце полосует сарай во всех направлениях. Теплые ромбы, квадраты, треугольники лежат на полу. На них пляшут одевающиеся.

– Га! – изумляется сержант, увидев, что мы выскакиваем из-под одеял одетыми. – Ну, вояки! От бисовы дети!

Но больше не добавляет ничего. Только губы у него подергиваются от смеха.

После обязательной пробежки вокруг казармы, умывания и завтрака он сообщает:

– Сегодня пидемо на оборону.

Склад

Ротный старшина выдает на двоих ломик и большую саперную лопату, лезвие которой так остро, что им, наверное, можно заточить карандаш.

Я втыкаю лопату в землю и слегка нажимаю ногой. Лезвие идет в дерн с легким шипением.

– Огород дома такой копать! – говорит Вася, – Главное, легкая, как перо…

Потом мы забираем из казармы все оружие.

Через полчаса четыре трехтонных ЗИСа везут нас через Эльхотово на север. Впервые за время пребывания в гарнизоне мы видим станицу целиком. Пыльные тополя вдоль улиц, вековые белые акации с поникшими пожелтелыми листьями и с гроздьями коричневых стручков, яблоневые сады, сквозь осеннюю зелень которых проглядывает белый шифер и красная черепица крыш. Прямо на стенах домов надписи краской от руки:

И везде; в тени деревьев, у плетней, ограждающих сады, у придорожных кюветов, где застоялась грязная зеленоватая вода, у стен домов – люди. Людей так много, что кажется, в станицу съехались на огромный базар все жители окрестных селений, Только ничего они не покупают и ничего не продают. Сидят изможденные, бледные, припорошенные пылью или медленно бредут по обочине дороги в ту сторону, откуда мы едем. В одном месте, прямо на стыке улиц, горит костер. Женщина в рыжем ватнике что-то помешивает в кастрюле, поставленной на два кирпича. Тут же стоит коляска, в которой сидит ребенок, до глаз закутанный в шерстяной платок. Горький полынный дым костра задевает наш грузовик и остается за поворотом. И сразу же шофер дает резкий тормоз: по шоссе движется густая серая масса людей, повозок, автомашин, фургонов.

Притихнув, мы смотрим из кузова на это страшное шествие. Сначала взгляд не в силах остановиться на чем-либо в отдельности – он беспомощно скользит по толпе, пытаясь охватить ее целиком, и только спустя некоторое время я начинаю различать детали потока.

…Две девочки в одинаковых красных пальтишках везут садовую тачку. В тачке узлы, поверх которых в корзине – черная кошка и рядом с ней кукла в кружевном платье,

…Велосипедист в фетровой шляпе, в очках, в желтом парусиновом балахоне. На багажнике велосипеда кипа книг и привязанный к ним синий эмалированный чайник.

…Грузовик с подвязанными веревкой крыльями и разбитыми фарами. Дверок у кабины нет, Из горловины радиатора клубами вырывается пар. В кузове на горе полосатых матрацев – дети, испуганные, притихшие, похожие на затравленных зверьков.

…Мужчина в выгоревшей армейской гимнастерке тяжело выбрасывает вперед ноги, отталкиваясь костылями. За плечами у него мешок на веревочных лямках, на боку – серая холщовая котомка, из которой торчат зеленые перья лука.

…Старик горец в праздничной черкеске с серебряными газырями, в карачаевке благородного золотистого каракуля, с длинным кинжалом на поясе. Идет, опираясь на толстую узловатую палку, медленно переставляя ноги, не глядя ни на что и ни на кого. Ему лет девяносто, не меньше. Наверное, еще видел Шамиля…

Идут и идут, черные от усталости, с ничего не выражающими лицами, с мешками, котомками, чемоданами, рюкзаками и просто без ничего. Шарахаются от наплывающих на них повозок, спотыкаются, падают.

Сигналят машины, плачут дети на руках матерей, кто-то пронзительно кричит в середине толпы:

– Ой, помогите же, люди добрые! Ой, помогите!…

Пыль белым прозрачным занавесом поднимается над дорогой, пудрит головы, плечи, спины людей,

Шофер нашего головного ЗИСа, приоткрыв дверцу кабины, наполовину высунувшись, спрашивает старуху, опустившуюся на землю прямо у колес:

– Откуда, мамаша?

– С Тереку, милый… с Тереку… А кто из Урухской…

У старухи водянистые, слезящиеся глаза, платок сбился на спину, седые волосы свалялись в грязный серый колтун,

– Двое булы, милый… а зараз ни одного немае…

Она снимает с ноги разбитый яловый сапог и вытряхивает из него соломенную труху,

– Двое булы, один одного кратче, а теперь не чуты ни одного… Старшенький пид Ростовом… а меньший у Пятигорском… Не знаю зараз, де их могилки шукаты…

– Немцы у вас, что ли? – кричит шофер,

– Немчуки, милый, немчуки проклятые… Я и хатыну побелить не успела, всю бонбой разбили…

– Когда?

– Вчора утречком… Як пишлы бонбы бросать… як пишлы… Було хозяйство, а теперь ничого немае… Ой, лишенько!… Усе сердце обуглилось…

Она обнимает сапог, прижимается лицом к голенищу и плачет, раскачиваясь из стороны в сторону.

Шофер с треском захлопывает дверцу кабины и отпускает тормоза. Взревев сигналом, ЗИС медленно поворачивает на дорогу. За ним так же медленно ползут остальные машины, Толпа раздается, обтекает грузовики, бурлит. Перед радиатором мелькают лица, то испуганные, то растерянные, то злые, то равнодушные ко всему, Нам что-то кричат, но за шумом мотора не разобрать слов, И кажется, что мы не едем, а плывем покачиваясь по спинам, по плечам, по головам людей…