Чтение онлайн

– …А он все ближе и ближе, – рассказывает пожилой боец, свертывая цигарку. – Вот уж совсем рядом, аж вонь от выхлопов прямо в нос… Только я подумал: "Сейчас наскочит!" – тут как ухнет!… Чую, в стороне упало что-то тяжелое. Глянул на танк, а танка того, мать моя родная, и в помине нет, одна только, сажа падает с неба…

– Ну, это ты загнул, Степан, – возражают ему, – Неужто вот так, начисто весь танк? Врать ты горазд…

Степан невозмутимо пожимает плечами:

– Я, ребята, и сам дивовался, почему такой взрыв. Ну правда, мина была большая, круглая…

– Ты и мину успел разглядеть? Она же в земле!

– Ну, не видел, но чуял, что круглая и большая…

– Как же самого не задело? Ведь говоришь, совсем рядом был?

– Ну, уж не так, чтобы совсем… Метров двести.

Кругом хохочут.

– А вот у меня под Невинной случай был, – говорит другой. – Ползет Тэ-три прямо на мой окопчик. Я прикладываюсь – раз по триплексу! Ползет… "Неужто, – думаю, – не попал?" Прикладываюсь еще раз. Ползет, будто меня и на свете нет. Я руку в подсумок – только один патрон. Последний! "Эх, – думаю, – помирать тебе, Петр, так с громом и дымом". Подождал, когда он опустил пушку, и саданул… Прямо в глазок! Хобот, ей-богу, чисто ножом срезало. Он тут и стал, как камень… Вот такие дела бывают.

Снова хохочут.

Ко мне подходит Витя Монастырский.

– Позавтракал?

– Давно. Что это за часть?

– Отделение бронебойщиков. С передовой. Они уже под утро пришли. Говорят, еще две атаки отбили. Двенадцать танков сожгли. Фрицы драпанули до самого Уруха. Ты шинельку-то получил?

– Нет, Разве дают? Где?

– Двигай к Цыбенко. Он где-то целую машину обмундирования добыл. Она стоит там, за школой.

Меня переносит через плетень словно ветром.

– От це тоби буде у самый раз. Тютелька у тютельку, – Сержант бросил мне на руки новенькую, пахнущую складом шинель и снова нагнулся над тюками в кузове. – Чекай. К шинели ще кое-что треба. – Он разворошил один из тюков, и на свет появилась коротенькая телогрейка защитного цвета с завязками вместо пуговиц. – От! – растянул ее за рукава сержант, – Як по заказу. Самый що ни на исть сорок шестой размер. Це называется пидшинельник, Держи. А от це, – и в руках у меня оказался вязанный из грубой серой шерсти мешок с дыркой сбоку, – це, значится, пидшлемник. Чекай, чекай, от ще шерстяные портянки…

– Товарищ сержант, это все из гарнизона прислали?

– Из гарнизону… Тикай, хлопец, побыстрей у хату та обмундировывайся. Та покличь тех, кто ще не получил, бо военная жизнь така – сейчас е, а через час немае… Розумиешь?

Шинель!

Неважно, что полы ее оказались так длинны, что пришлось обкорнать их перочинным ножом на ширину целой ладони. Неважно, что пришлось слегка подвернуть рукава и подшить их суровыми нитками, найденными в хозяйском сундучке. Не имело значения и то, что хлястик оказался не на талии, а на самом заду, и мне пришлось его переставить. Главное – это была настоящая военная шинель, в которую можно было завернуться, как в бурку, и чувствовать себя на седьмом небе от счастья. Главное, что чудесное серое сукно было непробиваемо для мороза и ветра. И самое главное, когда я ощутил на плечах ее тяжесть, я почувствовал себя так, как, наверное, чувствовали себя рыцари, впервые облачившиеся в новенькие сверкающие доспехи.

Потом я от нечего делать забрел в здание школы и вошел в первый попавшийся класс. Он был поразительно похож на тот, в котором учился я. Даже парты стояли в том же порядке, и доска была точно такая же полысевшая в середине, с деревянным ящичком для мела в правом нижнем углу. Я сел за ту парту, за которой сидел там, в своей школе. Но привычке сунул руки под крышку, но в парте не оказалось ничего, кроме обрывков бумаги и пыли. На доске еще сохранились обрывки фраз.

"Образ Татьяны Лариной в романе Пушкина "Евгений Онегин", – разобрал я полустертые меловые буквы, И ниже; "Маяковский в первые годы социалистического строительства", А еще ниже – свободная тема: "Наше дело правое, мы победим!" Наверное, здесь была последняя проверочная контрольная перед экзаменами, и ребята корпели над теми же темами, над которыми мучались мы.

Мне не хотелось уходить из класса. Чем-то уютным веяло от этих беленых стен, от доски, от стола, заляпанного чернилами. Мне казалось, что если я обернусь, то увижу улыбающееся лицо Васи Строганова, сосредоточенно сдвинутые брови Вити Денисова, Леву Перелыгина, склонившегося над тетрадкой, Мишу Ускова, который всегда подмигивал, если я встречался с ним взглядом…

Я сидел за партой, подперев голову руками, и думал о том, как может совмещаться в человеке такой чистый, воздушный, взлелеянный школьными сочинениями образ Тани Лариной, и те, в которых я вчера стрелял, и кровь, и огонь, и то, что давало мне силы убивать. И именно здесь, в пыльном, заброшенном классе эльхотовской школы, я понял, что дерусь не только за будущее свое и своих друзей, но и за прошлое, за Пушкина, за Тургенева, за Маяковского, за всю тысячелетнюю историю нашу, за голубое небо и за великую тишину над полями Родины…

Как поздно пришлось учиться понимать самые простые и нужные вещи! Почему раньше до меня не доходило, что это не просто темы сочинений, не просто слова, а вся моя жизнь?…

Меж тем туман, растаявший под первыми лучами солнца, неожиданно снова сгустился в серые клочковатые тучи, и эти тучи теперь низко проносились над станицей, стекая со склонов Сунженской гряды. Скоро начал накрапывать мелкий холодный дождь.

Из трубы нашей хатки шел дым, Ребята копались в огороде, заготавливая овощи на обед. В соседнем домике расположились веселые бронебойщики. У них уже кто-то наигрывал на баяне и задушевно пел:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой…

И эта песня, которую я сто раз слышал по радио, неожиданно тронула меня до глубины души.

В полдень на шоссе появилось шесть тридцатьчетверок и два бронетранспортера. На средних скоростях они подошли к станице и остановились у окраинных хаток, словно прикрывая их своими обожженными телами.

Танкисты начали снимать с брони раненых и убитых.

– Что там, в долине? – спросил я у закопченного водителя-грузина, вылезшего из люка.

– Победа, кацо, – ответил водитель, – Ни одын цволачь не убежал целый. Такой кишмиш получил- вах!… Где здесь вода?

Я показал,

– Пить нада, – сказал водитель, – Вада кончал.

Он отцепил от крюка на броне мятое ведро и, шатаясь от усталости, побрел к водоразборной колонке.

…Наступление врага на малгобекском направлении окончательно остановлено. Противник, стремившийся ударами своих сильных танковых групп прорваться через Зльхотовские ворота к Грозному и Орджоникидзе, был вынужден отказаться от дальнейших атак и отойти на рубеж Лескен – Муртазово.

(Из сводки Главного штаба Северо-Кавказского фронта)

К вечеру дождь перешел в снег. Он падал редкими хлопьями на размокшую землю и сразу же таял. Только на наших шинелях он задерживался на некоторое время, а потом тоже превращался в воду, Гена Яньковский поймал несколько снежинок ртом.

– Вот и прошла наша восемнадцатая осень… – сказал он задумчиво.

Мы уходили из станицы.

Наш взвод вместе с отделением бронебойщиков и пополнением из пехотинцев был направлен в резерв наступающих на Урух частей,

Семена – так звали найденного на огороде мальчика – оставили вместе с курицей на попечение какой-то женщины с двумя детьми, которая тоже не захотела уйти вместе с беженцами из станицы,

– Что ж, живая душа, – вздохнула она, когда мы рассказали ей все, – Пускай буде со мной, А после войны, може, батька найдется…

Она взяла мальчика за руку. Цыбенко отвернулся и вытер рукавом шинели щеки. Наверное, в тот момент он вспомнил свою сестренку, замордованную фашистами на Украине. Потом сержант порылся в карманах и вынул перочинный нож.

– Держи, – сказал он, – Помни, що це от дядьки Ивана. Дал бы тоби дядько Иван що-нибудь покрашче, но у самого ничего немае… Будешь помнить, Семэн?