Чтение онлайн

На Земле живут три расы, три разных вида: божественная, не смешанная полярная раса гипербореев, верховная руководительница человече-ства; полубожественная раса атлантов, детей Вдовы (Исиды, Люсины, Белисены, Черных Дев) и собственно земная раса. Это деление в точности соответствует трем гунам индийской дуалистичес-кой философии санкхья (саттва, раджас и тамас) и трем категориям, на которые тантризм «каула» делит человечество: дивья, вирья и пашу, т. е. божественные сиддхи, герои и люди-животные. Первая категория соответствует посвященному семейству куда (тантрические каулы-гипербореи) — только оно может совершать тайный обряд Панчататтва. Сиддха это человеко-бог, освобожден-ный (также от влияния звезд — на него астроло-гия не распространяется), Чакраварти, Царь мира, Макса-Хаун или владыка-маг на языке басков-атлантов. В смысле алхимического посвяще-ния, магической мутации, можно перейти из одной расы в другую, повысить или понизить свой уровень. В наше время происходит понижение, даже ниже уровня земного человечества в стра-нах материалистического коллективизма. Таким же образом можно подняться выше божественного уровня. Поэтому не все люди на этой планете равны. Новалис задавал вопрос: "Все ли люди на самом деле люди?". И сам же отвечал на него: "Очень может быть, что есть существа с человеческой внешностью, совершенно отличные от людей".

Т. н. туземные расы, встреченные белыми в Америке, представляют собой продукт инволюции, чисто земного процесса, и происходят от роботов, созданных путем генной инженерии на других звездах или в магическом лабораториях Атлантиды для выполнения работ с материей, уплотнившейся в процессе инволюции небес. И всех их причисляют к человечеству, к человеческим существам, уравнивая их в соответствии с невежественной или злокозненной концепцией Кали-юги с полубогами и богами звездного происхождения, пришедшими со враждебных друг другу звезд.

Инволюция — это кошмар. Существа, падшие в отдаленные времена и внедрившиеся добровольно или в силу каких-то причин из других миров и параллельных времен, опускаются до уровня животных, растений, минералов и даже энергетических вибраций. Разные цвета рас имеют отношение к космической алхимии, и их значение становится более понятным, если обратить внимание на цвет ауры, которую имеют сиддха и дивья. При нынешнем полном смешении рас, что блаоприятствует проявлению темных сил, становится все трудней обеспечивать количество мутаций, необходимых для преодоления драмы инволюции, из-за которой мы все ближе к вечному возвращению Атлантиды, ужасная катастрофа которой, по Платону, была как раз следствием смешения полу-божественной расы с людьми-животными, а может быть, и просто с животными и роботами, т. е. Расового греха, который стер все алхимические цвета и породил неприкасаемых, как в Индии, где смешение рас не пошло на пользу никому, уничтожив "хромосомное посвящение".

На Земле живет не одно человечество, а три, может быть, четыре, подобно тому, как существуют четыре касты. Пролог к истории был написан не на этой Земле, а на Другой. Это там началась война, и "побежденные падали как с облаков" в своих огненных колесницах. Это библейские «нефилим», гиганты иного мира, ирландские туата де Дананн, асы северных саг, кабиры Гете. Это первое, божественное человечество. Но тогда на Земле уже жили чисто земные люди, может быть, раньше попавшие откуда-то на эту планету и опустившиеся до примитивного состояния под влиянием среды или какой-то катастрофы. Это третье человечество. Результат его инволюции — животные. "Падшие ангелы", нефилим, "смешались с дочерьми человеческими, научив их краситься и украшаться". Мужчин "они научили сельскому хозяйству и военному искусству". Обо всем этом сказано в Книге Еноха. Это было второе падение ангелов, по любви или по необходимости. Так же испанцы в Америке смешались с аборигенами-индейцами. От браков пришельцев и людей родились древние герои, полубоги, вирья. Это — второе человечество. Четвертое человечество результат смешения земных людей с животными. Это библейские шеидим.

Надо говорить так: "По богам их познайте их". Арийцы — язычники, а языческие боги живут и дают жить другим. Порой они воюют друг с другом, но никогда ради духовной исключительности, а только из-за разного понимания долга, в борьбе за сферы влияния или устраивают военные игры. Единый бог семитов, наоборот, исключителен. Кроме его истины, никакой иной не было и не будет. Никаких новых воплощений, никакого воскрешения богов. До Христа человечество жило в "языческом заблуждении", во грехе. И этому учит не только религия. И для марксистов ничего не было до Маркса и ничего не будет пос-ле него. Евреи всегда ставят часть выше целого. Для Фрейда существует только секс, для Маркса — только экономика.

Иегова не позволяет никаким богам существовать рядом с ним. Это ревнивый, лунный, властный, исключительный бог. Таков же единый Бог христиан. Сколь отличны от этого арийская концепция Лейбница с его множественностью монад или индийская санкхья с множеством пуруш. Настоящий ариец не может быть ни монотеистом, ни фанатиком истины, он всегда будет язычником со множеством богов и демонов, как греки, как индусы, с шиваитским пониманием жизни, потому что многие из арийцев имеют неземных предков, «ангелов», спустившихся на Землю.

Было в стародавнюю пору, уже далекую, в ночи моей земли. Мне принесла её мать, мёртвую, на руках. И сочетала меня с нею. Так, ибо она принесла её мёртвую, обхватив своими руками, и сокрытую брачной фатой. Чуть ранее пришлось дать ей моей крови, дабы ожила; но, поистине, было так, дабы умерла. Ибо когда кровь истекает на облатку, впитывающую любовь, сотрясаемую состраданием, более спасительно умерщвление, нежели воскрешение. И что лучше? Жить, чтобы разрушать любовь или умереть, чтобы сделать её вечной? Я умертвил её вовне, чтобы вдохнуть в неё мою душу, как небо, дабы жила во мне. Я умертвил её моей кровью. Моя кровь потрясающа, обширна, простёрта в объятиях, в рыданиях, до безумия. Что есть кровь? Ах, воистину я не знаю! Но она есть здесь и теперь, и кружит, кружит. Я знаю, что она здесь и что её руки, подобно светочам, протекая прерывисто к моему сердцу, нежат его. Они же и остановят его однажды навсегда, когда их пальцы удержат вращение этих теплохладных минутных стрелок, когда подадут примету верную. Ибо она, будучи некогда жизнью, есть отныне также и смерть. Она умерла посреди ночи. Сидячая на ложе своём, в предельном напряжении сил, она смотрела перед собой, туда, где было зияние в воздухе и кричала: "Иисусе, Иисусе, помоги мне!.."Пришёл ли воистину Распятый? После она откинулась назад и в то мгновение не была красива. Но мать её была там, поддерживала голову её, говоря: "Будь покойна, дочь моя, будь покойна…" Позже мать открыла мне, что её дочь умерла от страха. От страха смерти. И кто его не имеет. Господи? Ужели не имел его Распятый? Рано наступило это утро, рано как всегда. И я обнаружил её, мёртвую и брачно одеянную. Боже мой, она не смерти боялась, но браков вечных во супружестве с моей кровью. Не просто быть женой в этой жизни, но ещё труднее быть ей в смерти. Грядущая верность наших смертей или верность её жизни вечной к моей смерти несомненно её ужаснула, ужасала её. Она страшилась любви вечной. Страшилась ада моей души. Я помню то, как если бы это было сегодня. Я касался её губ и рыдал, рыдал так долго, что глаза мои всё ещё истощены. Но её мать этого не понимала: она думала, что я должен был ощущать себя счастливым, как если бы она меня просватала и брак имел бы место в оговоренное число. Но слёзы были по другой причине. По причине человеческой, прежде всего обо всей некогда отданной крови и испытанному состраданию перед ужасом маленького создания, души благородной, рыдающей от страха перед ночью. Пред ночью моей земли. Я целовал её губы и говорил ей: "Я люблю тебя, о кольцо вечное, о дитя, одеянное в саван!" Затем было погребение. И погребение было браком. Ибо она не в земле погребалась, но в моей душе. Нас обвенчал свет утренней зари. Кони погребальных дрог скакали быстрые и счастливые. Они были также и свадебным поездом. Я видел их копыта, стучащие по мостовой. И радость и сила исходили от них. С радостью несли они нежное тело. Две светящихся верёвки опустили гроб в землю. И открылся гроб, дабы я мог в последний раз увидеть её лицо. Затем из-под лепестков, из-под свадебной вуали и золотых локонов озарил меня свет, что скрывала она в этой земле. И потянулся ко мне этот свет, как рука к циферблату моей крови; как пальцы, повелевающие ей пульсировать. Пальцы света. Но я хотел уйти, когда услышал голос её из далёка или из глубины моего естества. Услышал я, как он говорил мне: "Не оставляй меня одну, близится свадьба".Тогда, без никого, без деревьев, без её матери, один, под сенью света, в полудне заполонённом солнцем, я чувствовал, что нас обвенчали, чувствовал у края могилы её. Да. Та кровь, что я дал ей, немногим упредив смерть, думая воскресить её, и та кровь, что её умертвила, ибо была кровью красной для бледной юницы, эта кровь всё ещё жила в ней, жила как свет, как семя, ибо была кровью моей, обращающейся как полотнища, кровью моей, час которой пока ещё не пробил. И она мне её возвращала. Вот, где любовь. Вот, где браки. Она мне возвращала её, как тепло, как сил остаток, кровь, что явственно проистекала от её смерти к жизни моей, от её тела к моему существу. И оттого сказал я, что она не в земле погребалась, но в душе моей. Ибо вместе с возвратившейся ко мне кровью моей живой обрёл я также и свет её мёртвой крови. Нечто от вечности её теперь принадлежало мне… Ритуал браков был свершен во мраке полуденного солнца, на закорках света, здесь, где жар — холод, а свет изо льда.

И были мы уже вдалеке от земли. Рано, как всегда, там, вдали, в ночи моей земли, принялся я следить полёт тёмных птиц, что взмывали, пропитываясь неясной прозрачностью. И смотрел я на падение тех лепестков, что отрывались от солнца, как бы осенью света. Тогда явилась Утренняя звезда. От снежных вершин неслось глубокое биение, как большая свеча, как музыка. И в колыханиях звука я различал также и цвет, свет небесный, и чувствовал, что здесь живёт она, в световых пространствах, на Утренней звезде. И я соприкасался с её пальцами, и я утешался её руками. Ибо сердце моё билось там, и звезда была во мне. И пальцы её в средоточии далёкой музыки начали ткать тунику для моей души; ткали, ткали, корабль, киль, звук, сумрак, что поможет нам пересечь день по опасным водам вечности. Но не должно таким образом покидать землю. Нет. Это земля в нас нуждается, дабы мы восхитили её. Млеко земли должно было подняться по нашим ногам, оросить кубок, произрастить воздух, приводя к бытию летучему её самоё. И это не может сотвориться без нас. Кроме того, не ведала она земли. Так долго беседовала она со смертью, так захвачена была она этим повествованием, что отсутствовала для времени, что отсутствовала для жизни. Жизнь её была сосредоточена здесь, без остатка, в смерти. Поэтому приходил Распятый. Но я, обладавший теперь ею навсегда, думал преподать ей мир, показать ей землю, направить к ней стопы свои, чувства свои, устроить глаза свои так, дабы могли видеть вместе с ней. И стал ходить, и стал видеть. Видел такие вещи, был в таких местах! Поднимался я на гору. На тихой вершине её росли огненные ирисы. Я заставил её идти разувшись по тропинкам из света среди снегов, обходя пылающие ирисы. Также видели мы птиц с голубыми грудками, что летели между двух миров, что смотрели своими красными глазами против ветра. Я входил во многие храмы и был уверен, что она узнавалась в изящных шеях пепельных изваяний. Я видел всё это для неё. Но там, внутри, где ткут её руки, ведя счёт янтарным камешкам, подбивая одна к одной монетки, прославляя дела эти, там творилась тишина, и нечто взвешивало и расшвыривало всё это. Был также и голос её, что достиг свершения. Были глаза её, что глядели в моих артериях, реках моих, озёрах моих, и что журчали днями и часами. Её голос обладал нежным звучанием песочных часов: она говорила о том, чего мне всё ещё не доставало. Но она тоже не познала любви. Любви оборотной стороны света, любви сумеречной. Ибо она была так беременна светом… И я сказал себе: я должен показать ей это. И тогда в каждой близости была она, исследующая, вопрошающая. Я предавал ей всё что мог, без сожаления о том, что был ей неверен. И как могло бы это случиться, если я любил вместе с ней? В тела всех женщин проникала она. Я жил её радостями и любил её любовями. Здесь, в ночи, вблизи их тел, я чувствовал её прерывистое дыхание, обнаруживая беспокойство их сновидений. И я удалялся в одиночество, когда моя кровь в безумии текла. Но нет не её рука; но нет, не её песочные часы, Они сыпали, непорочные, на сердце мое. Да. Было в стародавнюю пору, уже далёкую, в ночи моей земли. Мне принесла её мать, мёртвую, обхватив своими руками. И, яко тать в нощи, на цыпочках, овладела она всем тем, что было у меня. Поэтому приходил Распятый. И когда я умру, то постараюсь также вскинуться вперед и прокричать туда, где было бы зияние во мраке: "Помоги мне, помоги мне, о бессмертное дитя!" И когда голова моя упадёт назад, не найдётся никого, чтобы поддержать её, никого, никого… Ибо я жил во снах, полнясь сновидениями, как безумный.

Первая публикация на русском — альманах "Бронзовый Век".

Перевод с испанского Олега Фомина.

Что вы искали в Антарктиде и Гималаях?

Уже в 45 году я знал, что Гитлер не умер в Берлине, но отправился в Антарктиду, где в 38 году капитан Ritscher открыл оазис в районе Земли Королевы Мод. Но его уже не было там…

Эзотеризм Гитлера относится к иной науке, известной ещё в неолите, к математике архетипических чисел, не признающей силы тяжести, способной объяснить полёты НЛО.

В Гималаях, Андах — в больших пещерах — я всегда искал одно и то же: вход во Внутреннюю Землю, который существует также и в Антарктиде, — в эти легендарные города Шамбалу, Асгард, Эльдорадо, Город Цезарей. Закон синхронии, соотносящийся с древнекитайской философией и учением Гермеса Трисмегиста, даёт нам понять: то, что внутри — то и снаружи.

Невозможно понять эзотерический гитлеризм без проникновения в мир Архетипов и мифов, потому что Гитлер и Гесс были узниками Мифа, узниками Архетипа. Операция «Барбаросса» предполагает миф о Воскрешении, о пробуждении в конце времён во Внутренней Земле. Гитлеризм непобедим, потому что исполнились и продолжают исполняться архетипические знаки — вне человека-червяка, среди гигантов. И евреи сделают все необходимые ошибки для финального триумфа Гитлера. Это уже не политика.

Катар означает «чистый». Каковы последствия этого движения?

Мы не знаем об этом почти ничего, т. к. Все тексты уже уничтожены. Я долго беседовал на эту тему с Рене Нельи из Тулузского Университета, который изучил немногие из оставшихся текстов. Может показаться, что катары отпочковались от гностиков, которые (как и первые буддисты) утверждали, что Вселенная от пятого неба к низу была порождением Демиурга или Демона Иеговы. В действительности она была лишь извращена Демиургом. И на нас, воинах, лежит обязанность преобразить её. Катары хотели выйти из этого мира зла через ритуальное самоубийство («эндур») и не воплощать более здесь Дух.