Чтение онлайн

«В нашем стенде, — писал он Циолковскому, — помимо машин в натуру и в моделях будет также выставлена и авиационно-техническая печать.

Я думаю, что было бы очень эффектно выставить там некоторые Ваши ранние работы...»

Труды Циолковского в Милане? О таком интересном факте мне и слышать ранее не приходилось. Я решил познакомиться с Евгением Всеволодовичем Латыниным, чтобы узнать у него, дошли ли до Италии труды Циолковского.

Я знал, что Е. В. Латынин долгие годы был главным редактором Оборонгиза. А потому теперь, когда он вышел на пенсию, разыскать его не составило большого труда.

И вот декабрьским вечером я сижу в комнате на Тверском бульваре и задаю Евгению Всеволодовичу вопросы:

— Экспонировались ли книги Циолковского на выставке в Милане?

К сожалению, мой собеседник этого не помнит. Ведь с той поры прошло уже четверть века... Но, увидев мою обескураженную физиономию, Евгений Всеволодович добавляет:

— Может, по этому поводу есть что-нибудь в письмах? Давайте посмотрим вместе.

Мы перебираем письма и находим открытку от 22 июня 1935 года.

«Уважаемый Евгений Всеволодович, — пишет Циолковский, — посылаю все, что есть: больше у самого ничего нет. Работы свои посылал за границу, но не на выставку. Ваш К. Циолковский. Очень болен, едва шевелюсь».

Увы, ответ, сохранившийся в архиве Латынина, не дает ясного ответа, посылались ли труды Циолковского на выставку в Милан. Но, не узнав того, ради чего приехал к Латынину, я выяснил другое, не менее интересное. Чтение писем Циолковского, которые показал мне Евгений Всеволодович, вознаградило меня за неудачу с Миланом.

Об одном из писем Константина Эдуардовича, показывающем, насколько выше личного ставил общественное Циолковский, мне хочется рассказать. Это письмо тесно связано с выпуском двухтомника избранных сочинений Циолковского. Собрание готовилось как своеобразный подарок старому ученому. В него решено было включить биографию Циолковского.Однако эта биография, написанная профессором Н. Моисеевым, выглядела несколько странно и принесла Циолковскому бездну огорчений.

Несколько цитат позволят читателю представить себе ее характер: «Так до сих пор, — писал Н. Моисеев, — остался нерешенным вопрос: ученый ли Циолковский? Дал ли он что-либо ценное для областей человеческого знания, выходящих за пределы технических проектов, и не является ли он только изобретателем?»

«Он по своей сущности одиночка, индивидуалист, не хочет ничьих советов, в них не нуждается... он не только самоучка, но и одиночка принципиальный».

Такого рода сентенции переполняли статью Н. Моисеева, включенную в первый том сочинений Циолковского. Ни человека, ни ученого представить себе в истинном свете по этому очерку было невозможно.

Не приходится удивляться, что Циолковский обиделся — биография показалась ему оскорбительной и противной.

«Исправить биографию нельзя, — писал Константин Эдуардович в издательство, — так много в ней ошибок, недоговорок и искажений. Примечание тов. Латынина заглаживает отчасти увлечение профессора.

Поэтому я и прошу оставить все как есть и не задерживать выход нужной книги...»

Циолковский подчеркивает эту фразу. Более того, повторяет ту же мысль. «Я думаю, — пишет он Латынину в другом письме — можно выпускать книгу в таком виде, в каком она есть».

Таково то новое, что я узнал в квартире на Тверском бульваре. Я прощался с Е. В. Латыниным, от души благодарный ему за возможность прочесть никогда не публиковавшиеся письма Циолковского, узнать, как общественное одержало верх над личным, даже глубоко обидным.

Следствие не окончено...

Несмотря на то что нет ни преступника, ни преступления, это следствие уже продолжается несколько месяцев. Существует тайна — факт, неизвестный науке, имевший место более полувека назад и проливающий новый свет на научно-общественную деятельность Циолковского. В этой весьма запутанной истории и пытается до конца разобраться кандидат технических наук Вадим Борисович Шавров, в прошлом известный авиационный конструктор.

Занявшись историей отечественного самолетостроения, Шавров скрупулезно собирает в архивах сотни документов и фотографий, составляя обстоятельное «личное дело» на каждую машину, построенную в нашей стране, выстраивает в систему разрозненные факты, анализирует самые разнообразные сведения.

В такого рода работе любой историк вынужден идти непроторенными дорогами , Десятки учреждений и лиц попадают в орбиту его интересов. Поиски развертываются подчас в неожиданных направлениях, а потому невозможно предвидеть, где ждет тебя новое открытие.

История находки, о которой пойдет речь, начиналась с письма, полученного из Ленинграда. Один из ветеранов нашей авиации В. Л. Корвин, сообщил Шаврову, что в Ленинградском отделении архива Октябрьской революции и социалистического строительства хранится много нерасшифрованных фотографий. Работники Ленинградского архива приветливо встретили москвича. Расшифровка старых фотографий — дело чрезвычайно сложное. Как же не обрадоваться возможности получить квалифицированную помощь.

Фотографий действительно оказалось очень много: воздушные шары, дирижабли, неуклюжие «этажерки» — первые аэропланы. И, разумеется, люди, снимавшиеся у этих машин, на аэродромах, в воздухоплавательных парках... Все фотографии (а их было несколько тысяч), уложенные в увесистые пухлые папки, составляли то, что числилось в архиве как «фонд К. К. Булла и другие снимки». Подавляющее большинство снимков было сделано на огромных, теперь почти не употребляемых пластинках размером 24x30. Глядя на них, легко представить себе фотографа, орудовавшего под черным покрывалом, подле громоздкого деревянного фотоаппарата с гармошкой. Такие огромные снимки обходились очень дорого, но зато качество их было безупречным. А именно качество было самым главным для К. К. Буллы, придворного фотографа самодержца всея Руси.

Внешне снимок, с которого началась история интересного открытия, ничем не примечателен: большая группа людей, около ста человек. Однако надпись на обороте подсказывала: эти люди имеют прямое отношение к авиации. Иероглифы рукописного готического шрифта (К. К. Булла был немцем) сообщали, что он снял, при посещении офицерской воздухоплавательной школы, участников воздухоплавательной конференции, которую почтил своим присутствием великий князь Петр Николаевич. Больше Булла ничего не написал. Для него снимок имел историческую ценность лишь по одной причине — на нем была изображена высочайшая особа, принадлежавшая к царской фамилии.

Рассматривать на фотографии группу чуть ли не в сто человек — дело нелегкое. В ход пошла лупа. В кружке увеличительного стекла промелькнуло несколько знакомых лиц — известный военный инженер и воздухоплаватель В. Ф. Найденов, один из руководителей русского военного воздухоплавания А. М. Кованько,конструктор воздушных змеев С. А. Ульянин, военный воздухоплаватель Н. И. Утешев. И вдруг (легко понять радость исследователя) в поле зрения вошла могучая фигура Николая Егоровича Жуковского. Еще чуть подвинув увеличительное стекло, Шавров увидел бородатого человека, в шляпе, надвинутой на глаза. Сомнений не было — плечом к плечу с Жуковским сидел Константин Эдуардович Циолковский!