Чтение онлайн

– А вы говорите на иврите, на идише?

– Нет, не говорю... Люди старшего поколения, которые жили в местечках, те да, говорили...

Первый бизнес

(театральные билеты как валюта)

– Во время учебы вы были всецело поглощены цветными металлами?

– И культурой. Меня заинтересовал театр!

– Вы что-то ставили? В рамках самодеятельности?

– Нет. Я занимался билетами на лучшие спектакли. Помните, как это было? Студенты с вечера занимают очередь у касс, к утру подходит толпа из того же вуза и становится к своим в начало очереди.

– Вы что, стояли в очереди всю ночь?

– Нет! Я координировал. По средам проводил совещание, определял, ставил перед людьми задачи. Смешно, но я и сейчас заседания провожу по средам знаете, с тех пор вошло в привычку.

– А как те билеты делили?

– Одну пару билетов получал тот, кто стоял в очереди, а другая причиталась мне.

– Вы билеты после перепродавали?

– Как можно! Нет, конечно. Деньги я зарабатывал иначе - работая грузчиком в магазине, там, кроме денег, еще и продукты всегда под рукой... А билеты менялись - на подписки, на талоны, которые, в свою очередь, менялись на грузинское вино из дегустационного зала ВДНХ... и так далее. Сидит, к примеру, директор "Елисеевского", серьезный человек, и не может попасть в расположенный поблизости Ленком на "Юнону и Авось". Без нас.

– Да... И вот уже 20 лет вы занимаетесь все одним и тем же. Только теперь у вас вместо театральных билетов...

– ...нефть или кредиты банковские. Или, к примеру, все тот же глинозем.

– У вас с билетами была та же ситуация, что и с сырьем для цветных металлов. Спектаклей вы не ставили, глинозем в землю не закладывали, а прибыль с этого всего получаете вы. Интересно!

– Да, должен признаться, лично я глинозем не закладывал... Но эту ситуацию можно рассмотреть с позиций экономической теории. Вот существует некий продукт - например, билеты. Их мало, они дешевые, а желающих их получить много. Были люди, которые - законно или незаконно - обладали неким экономическим потенциалом. Но не могли его прямо реализовать. Потому что в распределительной системе рыночной цены на билет не было. И вот мы оказывали услуги в условиях отсутствия свободного ценового рынка.

– Вы что ж, выходит, боролись за свободу?

– Свободу мы обеспечивали - но при этом зарабатывали свои комиссионные как сервисная организация.

– Вам было приятно служить людям, доставлять им радость?

– Должен сказать, что в основном я думал о себе - как обычно. И, что интересно, сегодня думаю все о том же человеке!

– Дальше вы - выпускник, молодой специалист. Надвигается распределение, допустим, в солнечный Норильск. Или в Ачинск...

– Да... Ведь меня, к счастью, не взяли в аспирантуру (причем я сразу этого не оценил и довольно долгое время был дико расстроен). Так что пришлось распределяться. Но! Поскольку у меня в руках был такой мощный инструмент влияния, как билеты, я распределился хорошо. Хорошо - с точки зрения иногороднего, человека без прописки: в Электросталь, на металлургический завод имени Тевосяна. Через полтора года работы там я...

– ...получил квартиру?

– Естественно. Войдя в неформальные отношения с руководящими работниками.

– На какой почве? Вы же перестали быть московским студентом и потому оторвались от распределения дефицита?

– Нет, нет. Билеты я из-под своего контроля не выпускал! Зачем же?

– То есть вы из Электростали продолжали руководить московской билетной мафией?

– Мафией?! Нет, мафия - это когда что-то делается насильным путем, преступным. А у нас же все было по-хорошему. Мы просто очередь занимали и потом обменивали билеты на что-то нужное и хорошее. Женщине, от которой зависела моя квартира в Электростали (ну, квартира - это громко сказано, имелась в виду комната площадью 12 метров), срочно нужно было лекарство, название я и сегодня помню - лидаза. Я достал. Та женщина была мне дико благодарна, потому что у нее кто-то умирал - но благодаря мне не умер. Поэтому вопрос по комнате решился полностью.

Сама по себе та комната мне не нужна была - важна была прописка; я, как только ее получил, тут же соскочил с Электростали, в которой я, собственно, и не жил никогда: я вовремя понял, что если там поселюсь, то больше никуда не вылезу и там загнусь. Кроме того, у меня же в Москве был бизнес, и мне, чтоб вопросы решались, приходилось постоянно что-то кому-то доставать, приносить. Так что жил я в Москве. И каждое утро ездил на работу: два с половиной часа туда и два с половиной обратно. В полшестого утра выходишь, весь день служишь цветной металлургии, а в восемь вечера приезжаешь домой и приступаешь к бизнесу. Надо созваниваться, встречаться, передавать одно, забирать другое. Спал я тогда так мало, что у меня даже зрение стало ухудшаться... Где жил? Сначала я долго тусовался в общежитии. Потом полгода ночевал на раскладушке в кухне - приятель пустил. После в коммуналке...

"Социальная справедливость?

Не дождетесь"

– А была такая мысль, что все это неправильно? Что надо честно трудиться? Ехать, к примеру, на БАМ?

– Нет, наше поколение об этом уже не думало. На БАМ ехали какие-то маргиналы...

– А сейчас какие чувства вызывают у вас разговоры о социальной справедливости? Когда вы банкир?

– Дебильную формулу "всем все поровну" я никогда не мог воспринимать с пониманием. Для меня лично никогда не было никакого равенства, никакой справедливости! Поскольку мне поровну ничего не досталось - ни медаль, ни институт, ни аспирантура. И папе моему не досталось: всех его коллег слали за границу, а его не пускали, как еврея с допуском. Я с детства понимал, что для меня доступ к каким-то возможностям в жизни будет сильно осложнен.

Та доктрина, которая насаждалась в стране и советским народом более или менее акцептуема, для меня всегда была абсолютно чуждой.

– У вас на этой почве не появилось враждебного чувства к гоям?

– Не, этого не появилось. А появилось у меня ощущение своей изолированности некоторой.

– Исключительности?

– Нет, это слово не подходит, исключительность в России понимается как некоторое превосходство. Тут другое. Вот Бог говорит Аврааму, что его потомки будут избранным народом. Избранным - не в смысле лучшим, не лучше других, а просто отдельным, со своей миссией.

– И, как мы знаем из дальнейших событий, вашему избранному никто не давал поблажек.

– Это верно... Я помню, мне было лет восемь, мы провожали родственников в Израиль. Люди живые, а их вроде хоронят, мне объясняют, что мы никогда больше их не увидим. Мы жили отдельной жизнью, у нас был особый клановый этикет. Все наши родственники трудились по снабжению и были богаты, - по тем временам, изящно уточняет современный банкир.
– Так обязательно раз в год кого-то из них прихватывали и начинали трясти. Мы с батей ночью подъезжали к дому этого несчастного и забирали на хранение какие-то шубы, золото. Если б это нашли при обыске, были б готовые доказательства преступной деятельности. У отца могли быть неприятности, но не мог же он отказать своим в помощи! Это был клан, сплоченное community, с сильным ощущением отделенности от всех остальных... Вот и я с детства знал, что по объективным причинам (я не задумывался, справедливы эти причины или нет) у меня будет отдельная жизнь с отдельными обстоятельствами.

– И это чувство вашей отдельности ведь не ослабло со временем?

– Нет. Никто со стороны не может мне объяснять, что хорошо и что плохо. Общественные ценности меня если касаются, то опосредованно. У меня свои обстоятельства и своя система координат. Это как религия, понимаете? Так мусульмане живут внутри христианского общества, не разделяя его идеалов и держась за свои ценности.

– Значит, если вам государство начнет объяснять, что хорошо и что плохо, вы не можете к этому серьезно относиться?

– Я в этом и без государства разберусь.

– То есть вы только те законы готовы соблюдать, которые вам кажутся правильными? А не все подряд?

– Это, безусловно, так. Какие законы в моей системе координат являются хорошими, а какие плохими - я знаю и без государства. Другое дело, что я предпочитаю с государством вести мирное сосуществование, а в тех случаях, когда его представления о жизни совпадают с моими, я его могу даже поддерживать.

– А в чем-то и не поддерживать?