Чтение онлайн

Тогда зачем же дан человеку разум?

— Для двоякой цели, отвечают мистики: для служения человеку в потребностях здешней жизни и для указания пути к высшему свету. Первую должность он исполняет весьма исправно: с искусством подбирает все, что льстит чувствам, и этого дела он мастер. Но назначение человека не ограничивается одной временностью, разум же далее пределов чувственности ни пяди ступить не может. Разум может руководствовать человека и в нравственном его ходе и, когда бывает свободным от страстей, то руководствует его довольно порядочно, особенно в ребячестве и в молодых летах. Он начинает воспитание человека, но довершить его не может; круг действия его ограничен временностью, а назначение человека выше. Разум может довести человека до дверей святилища, но ввести его в оное не может, ибо сам не разумеет яже суть Духа Божия. Он не имеет чудодейственной силы веры, коей Христос научал; не имеет того духа, который испытует и глубины Божества. Служение разума, подобно служению левитскому, которое очищало людей с внешней стороны, но внутреннего освещения дать не могло [34] .

Истинный мистик не допускает познания Бога путем раcсуждения и деятельности ума, но признает, что только сердце может ощущать присутствие Божие, и потому «престол души» находится в сердце. Душа есть причина нашей жизни и находится в сердце — источнике любви. Самая высшая любовь есть самый высший разум и обратно самый высший разум есть самая высшая любовь, но разум перед сердцем — ничтожество.

«Мистицизм, говорит митрополит Евгений [35] , есть высшее христианское учение, но хилое, без основы практического христианства и опасное для фанатиков».

Отвлеченные идеи вообще недоступны большинству и объясняются каждым по-своему, смотря по способности мышления, философской подготовке и по особенностям внутреннего настроения душевных сил. Научить другого молиться так, как я молюсь, невозможно, потому что теплота и сила молитвы зависит от большей или меньшей способности возвышаться над уровнем житейской суеты и уходить в мир идеальных стремлений. Отвлеченные идеи трудно поддаются толкованию, еще труднее усвоению, и решение их может быть лишь внутреннее, единоличное, не передаваемое и понятное только самому решающему.

Что такое Царствие Божие и в чем состоит оно? спрашивал M.М.Сперанский своего друга Цейера и отвечал: «никто не может ни описать вам его, ни дать о нем понятия. Его чувствуешь, но оно несообщимо. Это такое состояние, при котором начинает развиваться внутренняя благодать и составляет то, что называется мистическим богословием.

«Это не книжное учение, говорит он в другом письме [36] . Наставник в нем сам Бог, и Он сообщает свое учение душе непосредственно, без слов и способом, который невозможно объяснить словами».

Трудность передачи собственного понимания другому и была причиною того, что в мистических сочинениях встречается крайнее разнообразие толкований, объяснений и доказательств одних и тех же истин. Читателей мистических книг было очень много, но понимающих их вполне — очень мало.

Каждый усваивал великие истины по-своему и можно безошибочно сказать, что разнообразных толкований было столько, сколько было последователей мистицизма.

«Хотя я, говорит современник [37] , весьма мало понимал в «Приключениях после смерти» и в «Тоске по отчизне» (Юнга Штиллинга), но это-то самое и подстрекало меня. Мне хотелось добиться смысла аллегорий, которыми наполнено второе сочинение, отыскать ключ к таинственному содержанию первого. Третья книга оказалась доступнее моему уму-разуму. Это было одно из творений г-жи Гион, розданное в награду лучшим гимназистам на экзамене, «Легчайший способ молиться». «Божественная философия» дю-Туа, данная мне Петровым (студентом богословского курса Рязанской семинарии) была истинным сокровищем. Мистический пафос автора поразил меня. Я погрузился в ее чтение, тщетно стараясь понять смысл ее содержания так же легко и удобно, как понимал гимназические уроки. Особенно искушал мою пытливость «звездный дух», часто упоминаемый в книге. Сколько раз ни перечитывал я страницы, где встречается это выражение, сколько ни ломал головы над его уразумением, ничего не помогало. Я обращался за помощью к Петрову... Увы, и он сознался в своей несостоятельности на этом пункте: звездный дух так и остался для меня загадкой сфинкса».

Большинство увлекавшихся мистицизмом не понимало тех идей, которые развивались мистиками, и довольствовалось одною поверхностью, которая привлекала своей кажущейся простотой, снисходительностью ко всем верованиям и предоставлением полной свободы отдаваться течению внутренних чувств и увлечений.

Увлечения и заблуждения в таких случаях весьма возможны, и люди часто стремятся к цели окольным путем, не видя прямого и кратчайшего. В христианскую жизнь, говорит Василий Великий, вводят нас, конечно, Священные Писания, «но пока по возрасту, не можем изучить глубину смысла их, мы и в других писаниях, не вовсе от них далеких, упражняем на время духовное око, как в некоторых тенях и зерцалах... Посвятив себя предварительному изучению сих внешних писателей, потом уже начнем слушать священные и таинственные уроки и, как бы привыкнув смотреть на солнце в воде, обратим, наконец, взоры к самому свету» [38] . Другими словами, люди часто и долго довольствуются таинственным полумраком и, приучивши мало-по-малу свое зрение к свету, обращают его потом к лучезарному учению Христа, всех примиряющему и успокаивающему. Не то ли же самое было во Франции во время революции?...

II.

Краткая характеристика общества в религиозно-нравственном отношении. — Наплыв эмигрантов и влияние их на русские нравы и обычаи — Французомания. — Меры правительства против иностранных учителей и гувернеров — Религиозная пропаганда против православия и ее последствия.

Верующие и неверующие французы, — все те, которые во время революции желали избавить свою голову от гильотины, искали спасения вне пределов отечества. В первый период революции бежали неверующие, люди пропитанные учением философов и энциклопедистов, разносившие повсюду безверие и сомнительную нравственность. Во второй период покинула Францию вся знать: графы, маркизы и виконты, с их тонкими аристократическими манерами и изящным вкусом. Самые громкие французские фамилии: принцесса де-Тарент, герцоги: Грамон, Ришелье, Полиньяк, Брольё, графы: Блакас, Дама, Шуазель-Гуфье, Сен-При и многие другие появились в России.

Ближайшая соседка Франции — Германия не только недоброжелательно смотрела на чуждых ей выходцев, но, напуганная учением Канта, заставила многих и своих профессоров закрыть кафедры философии в удалиться в Россию [39] . — В числе таких выходцев были: Фесслер, приглашенный в С.-Петербургскую духовную академию для преподавания еврейского языка и древностей греческой, римской и российской церквей; Буле — в Московский университет; Паррот — в Дерптский, Якоб — в Харьковский и другие. Харьковскому университету в особенности посчастливилось в этом отношении, и в самом начале его существования многие из профессоров были иностранцы, преимущественно выходцы: Шад был бежавший бенедектинский монах католического монастыря, в монашестве патер Роман; профессор Дюгур, переделавший свою фамилию в Дюгурова, был француз, бежавший из Парижа [40] . — Между нимй попадались люди сомнительных знаний и нравственности. «Отовсюду пишут, говорит преосвященный Евгений [41] , что профессоры спились с кругу и от большого жалованья не хотят думать об успехах. Даже и на Московский университет в этом же жалуются».

Подобные лица были удалены впоследствии, но в начале столетия приняты как желанные гости и подходящие наставники для возрастающего поколения. Нуждаясь в профессорах и не имея своих, русское правительство принуждено было искать их в иностранных государствах. Люди вполне образованные, ученые и нравственные редко соглашались оставить свое отечество, и потому только люди посредственные и часто порочные являлись в Россию, чтобы предложить за деньги свою мнимую ученость. Но воспитание, писал неизвестный нам современник [42] , есть «основание частного и государственного благоденствия, а y нас не будет совершенного морального образования, пока не будет русских хороших учителей, которые единственно могут вселять в юное сердце чувства и правила доброго россиянина. Никогда иностранец не поймет нашего естественного или народного характера и следственно не может сообразоваться с ним в воспитании; никогда он с чувством не скажет слова о России, об ее героях, народной чести и не воспалит в ученике искры патриотизма. Иностранцы весьма редко отдают нам справедливость. Мы их ласкаем, награждаем, а они, выехав за курляндский шлагбаум, смеются над нами или бранят нас, выдумывают соблазнительные анекдоты и печатают нелепости о русских».

Изыскивая средства, как бы заменить иностранных учителей русскими, современник предлагал воспитывать для этой цели мещанских детей при кадетском корпусе, а до тех пор, говорил он, «не будет надежды когда-нибудь обойтись без иностранцев». Предложение это, более чем справедливое, могло дать плод только в будущем, а в то время, когда оно высказывалось, Россия покрывалась «пеною», которую выбрасывали в нее «политические бури соседних стран».

«Перебежчики эти, писал граф Иосиф де-Местр [43] , приносят сюда (в Россию) одну наглость и пороки. Не имея ни любви, ни уважения к стране, без связей домашних, гражданских или религиозных, они смеются над теми непрозорливыми русскими, которые поручают им все, что есть дорогого y них на свете, т. е. своих детей».

Но Россия, по едкому замечанию мисс Вильмот, была еще тогда настолько неразвита, что отличалась добродетелью гостеприимства и сделалась убежищем всех, кто не находил себе приюта на Западе. Вместе с знаменитостями политическими и литературными, явились парикмахеры, модистки, преступники, побывавшие на галерах, беглые солдаты, лакеи и проч.

«После чумы, говорит Бантыш-Каменский, вспоминая то время, на Москву напала другая зараза — французолюбие; много французов и француженок наехали с разных сторон, и нет сомнения, что в числе их были люди очень вредные», находившие для своей пропаганды давно уже подготовленную почву. Французские эмигранты с удивлением нашли y нас людей, которые лучше их самих знали дела их родины, изучали Руссо и речи Мирабо.