Чтение онлайн

— Чем же еще успокоить бедную женщину, а?

— Уж я не знаю. Вы должны лучше знать, Евгений Николаевич… Я глупенькая, что я знаю!.. — говорила Валентина милым тоном наивного ребенка.

— Ну, ну, говорите, что вы знаете? — отвечал в том же тоне Никольский.

— Если бы… например… удалить его совсем из Петербурга? Ведь ему все равно где жить, а я… я тогда была бы совсем покойна!

Евгений Николаевич пристально взглянул на «добрую малютку» и улыбнулся.

— Совсем удалить?.. Это вы недурно придумали, несмотря на то, что вы глупенькая женщина…

— А разве нельзя?..

— Нельзя?.. Я не говорю — нельзя… С таким беспутным человеком, как ваш супруг, все можно, но вы, мой ангел, уже слишком спешите. Спешить не надо. Подождите — увидим… А если он и в самом деле вздумает сделать скандал, ну, тогда мы посмотрим и посоветуемся с Саввой Лукичом.

— О, я ему непременно скажу. Пока муж в Петербурге, я буду вечно бояться.

Никольский ни слова на это не ответил и снова посоветовал не спешить, обещая быть ее другом и советником, если только она не забудет, что есть на свете ее верный поклонник. При этом Евгений Николаевич на первый раз дал «доброй малютке» дружеский совет жить первое время потише, чтобы не возбуждать толков.

— Вы хоть и совсем свободны, но очень легко и потерять эту свободу. Надо пользоваться ею умеючи.

— Потерять? Как потерять? — уже испуганно спрашивала Валентина.

— Не пугайтесь! Ах, какая вы пугливая! Я предостерегаю только вас. Вас обрадовала эта бумага, да? Ну так надо помнить, что эту бумагу легко можно отнять и снова отдать вас на съедение вашего мужа. Но, разумеется, мы вас не отдадим. Как можно! Такое прелестное создание и снова в зависимости от господина Трамбецкого! Ну, что ж мы не улыбаемся?

И Никольский опять стал говорить, что этому никогда не бывать. Валентина улыбалась сквозь слезы, смущенная и испуганная. Хотя Евгений Николаевич и успокоивал ее, но она смутно сознавала, что она далеко не так свободна, как казалось ей с первого взгляда, и что этот красивый солидный молодой человек, который когда-то носил ей букеты, может лишить ее желанной свободы так же легко, как и дал ее.

Но что делать? Надо нести крест!

«Ах, зачем не умирает этот ужасный человек, из-за которого она переносит столько горя и страданий!» — подумала Валентина. Она нежно простилась с Никольским, обещалась помнить советы и не забывать «своего друга».

Валентина плохо спала всю ночь. Радость и страх не давали ей сомкнуть глаз. Она временами забывалась, и в эти короткие промежутки тяжелого сна ей все казалось, что муж гонится за ней, настигает, и все счастие ее рушится. Она вышла к чаю бледная, взволнованная и испуганная, избегая смотреть на мужа. А Трамбецкий, как нарочно, сидел за чаем долее обыкновенного, шутил с сыном и спрашивал, не пора ли искать дачу. Валентина обрадовалась этому вопросу и сказала, что она сегодня же поедет посмотреть дачу где-нибудь на островах и возьмет с собою сына — ему после болезни будет полезно прогуляться. Он так давно не был на воздухе.

Голос ее дрожал, а взгляд был какой-то странный.

Отец и сын подняли на нее глаза.

— Что с тобой? — опросил Трамбецкий.

— Ничего… нездоровится…

— Ты сегодня какая-то странная! — тихо заметил Трамбецкий, пристально взглядывая на жену.

Он вспомнил, что она была такая же странная в тот день, когда в В. внезапно оставила его. Опять подозрение тихо закрадывалось в сердце. «Какой у нее растерянный вид! Какой у нее загадочный взгляд!» — думал Трамбецкий, подозрительно наблюдая за женой.

— Странная! — усмехнулась в ответ Валентина. — Мне просто нездоровится, вот и вся странность.

— Так ли?

— О господи! Ты опять за сцены. И тебе не надоели они? — капризно промолвила она, поднося к глазам платок.

Еще секунда, и Валентина уже нервно плакала.

— Ну, прости… прости меня, Валентина! — нежно проговорил Трамбецкий. — Я виноват!

Она охотно простила и проводила мужа до дверей, обещая вернуться к шести часам.

— Смотри, Саша, подожди нас к обеду! Без нас не обедай! — прибавила она вслед.

К чему говорила она эти слова, она и сама не знала. Так, они сами собой сказались…

Как только он ушел, Валентина послала за каретой и приказала мальчику собираться. Мальчик изумленно смотрел на мать. Его поражало, что она, собираясь на дачу, так волнуется.

Карета приехала. Мальчик готов. Она давно уже готова и нетерпеливо ходила взад и вперед по комнате. Ах… Она забыла! Надо еще написать письмо!

Она присела к столу, написала несколько строк, запечатала письмо и оставила его на письменном столике..

— Это я прошу папу купить нам конфект! — сказала она на вопрос сына, зачем она пишет папе письмо, когда только что его видела.

— Ну, теперь, кажется, можно ехать! — торопит Валентина.

«Но зачем Паша с нами?» — изумляется мальчик, глядя, как горничная Валентины Николаевны тоже собралась ехать. Мальчик еще более изумляется, заметив под полой ее тальмы дорожный мешок. Он переводит испуганные глазенки с матери на Пашу, с Паши на мать, и бедняжка чувствует, как страх сжимает его сердце. Куда они едут? Отчего мама так волнуется и спешит?

О, как бы хотелось ему теперь, чтобы папа был дома… Еще недавно он слышал, как мать о чем-то шепталась с черноволосым высоким господином, до его ушей долетали какие-то обрывки фраз об отъезде. Смутные подозрения закрадываются в его головку. Он слишком многое видел, слишком многое понимал, и слезы брызнули из его глаз.

— Мама! Я не хочу ехать! — прошептал он.

— Что ты, Коля? Да ты с ума сошел? Отчего ты не хочешь ехать? — проговорила Валентина, чувствуя сама, что голос ее дрожит.

— Я боюсь, мама, ехать… Я не поеду…

Она прижала сына к себе и покрыла его поцелуями. Они скоро вернутся назад. Они поедут только посмотреть дачу, а Паша едет с ними, чтоб маме не было одной скучно.

— А мешок зачем?

— Какой мешок? Ах, да, мешок! — говорит Валентина, бросая быстрый взгляд на Пашу. — Мешок?.. В этом мешке мамины вещи. Она боится оставлять их дома, когда она на целый день уезжает. Глупый мальчик!.. О чем ты?.. Ну, полно же, полно… не плачь.

Она почти силой тащит мальчика в карету, все садятся, и карета катит по улицам. Мальчик нервно всхлипывает, и страх блестит в его больших глубоких глазах.