Чтение онлайн

Позвольте мне еще раз спросить, за какую часть своей личности мог бы считать себя ответственным герой приведенной иллюстрации? За тенденцию к доминированию или за тенденцию к подчинению, умиротворению, поиску чьего-либо расположения? Прежде всего ни одно из этих влечений не осознается им. Но даже если бы он осознавал, то не смог бы поддержать одно из них и отказаться от другого, потому что обе тенденции носят компульсивный характер. Кроме того, его идеализированный образ не позволяет ему видеть в себе ничего, кроме идеальных достоинств и неограниченных способностей. Следовательно, он не способен принять ответственность за те последствия, которые неизбежно следуют из действия его конфликтов. Поступить так означало бы облегчить страдания из-за знания того, что он так страстно желает скрыть от самого себя.

В общем, невротик бессознательно испытывает особую неприязнь к принятию ответственности за последствия своих поступков. Он закрывает глаза даже на самые очевидные последствия. Неспособный самостоятельно избавиться от своих конфликтов, он настаивает, опять бессознательно, что он, могущественный во всем, способен их разрешить. Он верит, что последствия неразрешенных конфликтов могут застать врасплох других, но для него они не представляют никакой опасности. Он должен поэтому продолжать уклоняться от признания всеобщности законов причинно-следственных связей. Если бы он хотя бы на мгновение признал их всеобщность, то узнал бы много полезного. Эти законы продемонстрировали бы ему в доступной форме, что его образ жизни никуда не годится, что, несмотря на всю его бессознательную хитрость и обман, он не может даже пошевелиться без подчинения законам, управляющим нашей психической жизнью с той же неумолимостью, как и в физической сфере31.

Фактически ответственность в полном объеме невротика интересует мало. Он видит — или туманно чувствует — только ее негативные аспекты. То, чего он не видит и научится ценить лишь со временем, это то, что, пренебрегая ответственностью, он разрушает свое горячее стремление к независимости. Он надеется достигнуть независимости посредством вызывающего отказа от всех обязательств, тогда как на самом деле принятие ответственности за себя и на себя является необходимым условием реальной внутренней свободы.

Чтобы не признавать, что его проблемы и его страдания порождаются его же внутренними трудностями, невротик применяет любой из следующих трех способов, а часто и все три. Невротик может использовать без каких-либо ограничений экстернализацию, и тогда все, начиная от пищи, климата, телосложения, унаследованного от родителей, жены, судьбы, обвиняется заданное конкретное несчастье.

Невротик может также принять аттитюд, что поскольку он никогда не совершает ошибок, то несправедливо, если какое-нибудь несчастье произойдет с ним. Несправедливо, если он заболеет, постареет или умрет, будет несчастлив в браке, будет иметь проблемного ребенка или его работа окажется непризнанной. Этот способ мышления, который может быть осознанным или бессознательным, неверен вдвойне, т. к. исключает не только личное участие невротика в преодолении своих трудностей, но и все факторы, независимые от невротика, но имеющие отношение к его жизни.

Тем не менее этот способ мышления обладает своей логикой. Это типичное мышление изолированного существа, которое центрировано исключительно на самом себе и чей эгоцентризм не позволяет ему посмотреть на себя как на маленькое звено большой цепи.

Он считает само собой разумеющимся, что должен взять самое лучшее в данное время, в данной социальной системе, но протестует против того, чтобы быть связанным с другими при совершении добрых или плохих дел. Поэтому он и не может понять, почему должен страдать от всего, в чем лично не замешан.

Третий способ связан с отказом невротика признать всеобщность законов причинно-следственных связей. Следствия неразрешенных конфликтов представляются ему в виде изолированных происшествий, не связанных с ним или его проблемами. Например, ему может казаться, что депрессия или фобия возникают в нем из-за голубого цвета. Подобное заключение могло, конечно, стать следствием его психологического невежества или недостаточной невнимательности.

Но в процессе анализа мы можем наблюдать, что пациент оказывает самое упорное сопротивление знакомству с любыми подробностями своих связей. Он может остаться недоверчивым или забыть их; или он может почувствовать, что аналитик, вместо того чтобы быстро избавить его от беспокоящих расстройств — для чего его и пригласили, — перекладывает «вину» на него и искусно сохраняет свою репутацию. Так, пациент может познакомиться с факторами, имеющими отношение к его вялости, но закрыть при этом глаза на очевидный факт, что его вялость замедляет не только процесс анализа, но и все, что он делает. Другой пациент может узнать о своем агрессивно-унижающем поведении, но не сможет понять, почему он так часто ссорится и почему его не любят. То, что эти трудности существуют в нем самом, — это для невротика одно, а его действительные повседневные проблемы есть нечто совсем другое. Подобное отделение своих внутренних проблем от их последствий на собственную жизнь является одним из главных источников склонности невротика к фрагментаризации.

Противодействие признанию следствий невротических аттитюдов и влечений большей частью глубоко скрыто, и аналитик легко может проглядеть его по той простой причине, что для него подобная зависимость полностью очевидна. Это представляет печальный факт, потому что если пациент не начнет отдавать себе отчет в том, почему он не осознает последствий и оснований, по которым он их не осознает, то он, по всей вероятности, не сможет понять, насколько сильно он препятствует своей собственной жизни . Способность осознавать последствия является самым могущественным лечебным аналитическим фактором, потому что создает у пациента установку, что, только изменяя себя, можно когда-либо достигнуть свободы.

Но если невротика нельзя считать ответственным за его претензии, высокомерие, эгоцентризм, уклонение от ответственности, то можем ли мы вообще рассуждать в терминах нравственных категорий? В качестве аргумента могу указать, что нас, как врачей, должна интересовать только болезнь пациента и ее лечение, а его моральные принципы не входят в сферу нашей профессиональной деятельности. Могу также указать, что одной из великих заслуг Фрейда стало отбрасывание «моралистического» аттитюда, в защиту которого, как кажется, я выступаю!

Подобные аргументы кажутся научными, но являются ли они истинными? Можем ли мы полностью исключить при обсуждении человеческого поведения суждения о справедливом и несправедливом? Если аналитики решают, что подлежит аналитическому исследованию, а что нет, то не поступают ли они в согласии с теми суждениями, которые сознательно отвергают? В таких суждениях, включающих нравственные критерии, содержится тем не менее определенная опасность: очень вероятно, что они сформулированы либо на слишком субъективной, либо на слишком традиционной основе.

Так, какой-нибудь аналитик может чувствовать, что нет необходимости анализировать ухаживания мужчины, а ухаживания женщины, наоборот, заслуживают самого серьезного исследования. Или если он убежден, что сексуальные влечения не должны ничем сдерживаться, то он может решить, что верность партнеру независимо от того, идет ли речь о мужчине или женщине, требует тщательного анализа.

В действительности подобные суждения должны формулироваться на основании конкретных особенностей невроза пациента. Вопрос, который следует решить в этом случае, состоит в том, имеет ли аттитюд, принятый пациентом, губительные последствия для его развития и для его отношений с другими людьми. Если имеет, то такой аттитюд ложный и требует, чтобы с ним начали энергичную работу. Основания заключений аналитика должны быть ясно изложены пациенту, чтобы дать последнему возможность принять самостоятельное решение по рассматриваемой проблеме. Наконец, не содержат ли вышеприведенные аргументы той же ошибки, которая присуща мышлению пациента, именно что нравственность — это только вопрос здравого смысла, а не в первую очередь фактический вопрос, касающийся последствий? Возьмем невротическое высокомерие в качестве примера. Оно является фактом независимо оттого, испытывает ли невротик ответственность за него или нет. Аналитик убежден, что высокомерие представляет проблему, которую пациент должен осознать и в конечном счете преодолеть. Отстаивает ли аналитик этот критический аттитюд, потому что узнал в воскресной школе, что высокомерие — это грех, а скромность — добродетель? Или его мнение обусловлено тем фактом, что высокомерие — ложный аттитюд и ведет к неблагоприятным последствиям, тяжесть которых неминуемо ложится на пациента — снова безотносительно к его ответственности. Эти следствия в случае с высокомерием тем не менее исключают возможность для пациента познать самого себя и таким образом препятствуют его личному развитию. Кроме того, пациент с аттитюдом высокомерия склонен к несправедливости по отношению к другим, а это также порождает определенные последствия — не только периодические конфликты с другими, но и отчуждение от других людей в целом. Все это, однако, только усугубляет его невроз. Из-за того, что моральные принципы пациента частично представляют следствие его невроза, а частично этот невроз поддерживают, аналитику ничего не остается, как учитывать их в своей работе.

Несмотря на свои конфликты, невротик может иногда испытывать чувство удовлетворения, может радоваться вещам, к которым он чувствует себя расположенным. Но это состояние счастья зависит от слишком многих условий, чтобы быть частным событием. Он не испытает никакого удовольствия, если, например, одинок или если он не разделяет удовольствия с кем-либо еще; если он не является ведущей личностью в данной ситуации или если он не получает всеобщего одобрения. Его дальнейшие шансы сужаются тем, что условия, обеспечивающие состояние счастья, часто очень противоречивы.