Чтение онлайн

Онъ еще поддразниваетъ ее понемножку, но относится въ ней, какъ будто, тепле прежняго. Съ Бернетомъ у Джильяны невольное перемиріе; имъ часто приходится говорить глазами чтобъ не раздражать больного шепотомъ, совщаться за дверью его комнаты, доктору давать, а ей покорно выносить приказанія. За этими, повидимому, добрыми отношеніями таится прежняя вражда.

Наступаетъ первое февраля, день теплый, говорящій о близости весны; но въ комнат больного стоитъ душный, спертый воздухъ. Джильяна провела почти сутки на ногахъ, отцу все хуже и хуже. Настаетъ вечеръ, уже восемь часовъ, двушка просто падаетъ отъ усталости и, выбравъ минуту, когда больной задремалъ, она пробралась къ себ въ комнату, сняла платье, накинула пейуаръ и бросилась на постель, разсчитывая проснуться черезъ полчаса.

Среди ночи ее будитъ стукъ въ дверь, она вскакиваетъ, отворяетъ, передъ нею стоитъ Бернетъ съ лицомъ, еще боле серьёзнымъ, чмъ обыкновенно.

— Идемъ, — говоритъ онъ.

— Ему хуже?

— Да.

— Это — это конецъ?

— Да.

Она молча слдуетъ за нимъ. Вс три окна спальной — настежъ, у кровати сюитъ сидлка и машетъ большимъ веромъ, и всего этого воздуха недостаточно для бдныхъ, надрывающихся легкихъ. Умирающій почти сидитъ на постели, поддерживаемый со всхъ сторонъ подушками; взглядъ сознательный, пересохшія губы раскрыты. Джильяна стоитъ у него въ ногахъ я смотрятъ на него широко раскрытыми, блестящими глазами. Отъ времени до времени она глубоко вздыхаетъ, какъ бы воображая, что это ему поможетъ. Она сама не сознаетъ, что крупныя слезы текутъ по ея щекамъ. Каково же ея изумленіе, когда она слышитъ голосъ отца.

— Пожалуйста… не плачь, — говоритъ онъ, — никто… никогда отъ меня… ничего… не добился… слезами. Улыбки, милая моя, улыбки…

Въ почти угасшемъ голос слышится тонъ стараго фата. Она не въ силахъ этого вынести. Ей кажется, что сердце ея готово разорваться, она выбгаетъ изъ комнаты, садится на верхней ступеньк лстницы, закрываетъ лицо руками и рыдаетъ.

Когда она подняла голову, Бернетъ стоялъ возл нея.

— Неужели вы ничего не можете сдлать? — почти гнвно спрашиваетъ она.

— Ничего.

— Вы совершенно безсильны?

— Совершенно.

— Чтожъ толку въ вашемъ искусств? О, это жестоко! если оно такъ ужасно теперь, чтоже бываетъ, когда любишь человка? Вы знаете все, — это ваше ремесло, чмъ это кончится?

— Скоро все кончится, — отвчаетъ онъ.

— Неужели въ цломъ мір нтъ человка, который любилъ бы его? О, какъ бы я была благодарна, еслибъ хоть собака о немъ пожалла!

Она почти съ мольбой заглядываетъ въ серьезные глава своего собесдника, надясь, — онъ скажетъ, что огорченъ. Скажи онъ это, она вроятно назвала бы его лицемромъ, но ей досадно на его молчаніе.

Собравшись съ духомъ, она возвращается въ комнату больного, гд и проводитъ всю ночь съ сидлкой и докторомъ. На разсвт слышится слабый шепотъ:

— Гд… Бернетъ?

— Я здсь.

— Вроятно… представленіе… почти… кончено?

— Почти.

Небольшая пауза, исхудалая рука умирающаго ищетъ руки его единственнаго друга и слабо ее пожимаетъ.

— Не… будь… васъ… занавсъ… бы… упалъ… десять… лтъ… тому… назадъ!

Бернетъ не отвчаетъ, но его рука ласково сжимаетъ безсильные пальцы.

— Еслибы… вы… подарили… мн… еще десять!

Это были послднія слова Томаса Латимера.

Все кончено, даже похороны. Дядюшка Марло пріхалъ изъ своего помстья, чтобъ проводить до могилы родственника, съ которымъ не имлъ никакихъ сношеній въ теченіе пятнадцати лтъ. Отъ покойника не осталось ничего кром завщанія, въ которомъ онъ сдлалъ распоряженія относительно двухъ-сотъ съ чмъ-то тысячъ фунтовъ, которыхъ, несмотря на все желаніе, не могъ захватить съ собой. Распоряженія эти очень странны; добродушный сквайръ увряетъ свою племянницу, что ни одинъ составъ присяжныхъ не затруднится признать завщателя сумасшедшимъ. Джильяна возражаетъ, утверждая, что «не отца слдуетъ винить». Дядя отправляется въ клубъ, она остается одна. На стол горитъ лампа, но Джильян ничего длать не хочется. Голова усиленно работаетъ, все на одну тему. Размышленія ея прерваны появленіемъ камердинера дяди, который докладываетъ:

— Докторъ Бернетъ желаетъ васъ видть.

— Скажите, что я занята.

— По очень важному длу.

— Передайте, что я не желаю его принять.

— Но это ваша обязанность, — восклицаетъ другой голосъ, и Бернетъ врывается въ комнату, безъ всякихъ церемоній выталкиваетъ лакея и запираетъ дверь.

— Какъ вы смете навязывать мн свое общество, когда я не желаю васъ видть? — говоритъ она задыхаясь.

— Смю, — отвчаетъ онъ. — Добровольно, или нтъ, но вы выслушаете меня!

Вмсто отвта, она поспшно направляется въ двери, но онъ предупредилъ ее, преградивъ ей дорогу. Лицо его блдно, какъ смерть; обыкновенно спокойные и проницательные глаза горятъ.

— Вы, конечно, знаете, что я пришелъ говорить съ вами объ этомъ… завщаніи.

— Понятно!

— Содержаніе его вамъ извстно?

— Да.

— Мистеръ Латимеръ оставилъ все свое состояніе въ земляхъ, деньгахъ, домахъ и пр. — вамъ, подъ условіемъ, чтобы, по достиженіи совершеннолтія, вы вышли за меня; въ противномъ случа, все состояніе достанется мн. Все это вамъ извстно?

Онъ говорилъ очень быстро, точно стараясь какъ можно скорй съ этимъ покончить. Она отвтила однимъ, едва замтнымъ наклоненіемъ головы.

— Если бы, съ другой стороны, — продолжаетъ онъ, — я отказался жениться на васъ, все состояніе достается вамъ, безъ всякихъ ограниченій, предоставляется въ ваше полное распоряженіе.

На это она отвчаетъ только легкой, презрительной улыбкой.

Онъ отошелъ отъ двери и приблизился къ ней шага на два. — Вы, конечно, отдадите мн справедливость, признавъ, что все это поразило меня не мене, чмъ васъ?

— Извините меня, но я отказываюсь отвтить на этотъ вопросъ.

— Возможно ли? — говоритъ онъ, точно во сн, схватившія за спинку стула. — Если ваше мнніе обо мн таково, позвольте мн, не теряя ни секунды, успокоить васъ. Позвольте сказать вамъ, что я окончательно отказываюсь отъ всякаго участія въ этомъ безумномъ условіи, позвольте васъ уврить, не честью, такъ какъ вы не предполагаете, чтобъ она у меня была, во всмъ, что для васъ священно — если что-нибудь подобное существуетъ — что я скорй готовъ позволить содрать съ себя хожу за-живо, чмъ жениться при такихъ условіяхъ.

Теперь онъ боле не нуждался въ стул. Онъ сталъ передъ ней, выпрямившись, весь блдный.

Джильяна не находитъ отвта, но смутно сознаетъ, что до настоящей минуты она не понимала этого человка.

— Такъ вотъ, чего вы боялись — продолжаетъ онъ, посл небольшой паузы, голосомъ выражающимъ только самое холодное, спокойное, безграничное презрніе. Конечно, съ такой опасностью шутятъ нельзя. Такъ вотъ разгадка поведенія, которое казалось вн необъяснимымъ, и надъ чмъ я ломалъ себ голову!

Ея большіе глаза не отрываются отъ его лица.

— Если вы припомните, — продолжаетъ онъ въ томъ же тон,- вы разъ спросили, что побудило меня привезти васъ сюда? Тогда я не понялъ, къ чему клонился вашъ вопросъ. Теперь знаю. Дло очень просто. Я уже давно зналъ о равнодушіи отца вашего къ вамъ — равнодушіи, граничащемъ съ антипатіей, и началъ опасаться, какъ бы онъ не вздумалъ лишить васъ наслдства, завщавъ все свое состояніе какому-нибудь благотворительному учрежденію.

Онъ остановился на минуту, чтобы перевести духъ.

Джильяна опустилась на стулъ и по прежнему не сводила глазъ съ суроваго, блднаго лица доктора.