Наследие Белого конвоя
Шрифт:
Однажды, на очередном привале, когда по требованию поручика Никольского, обоз был вынужден остановиться на водопой, многие из конвоя, ранее вовсе не интересовавшиеся судьбой тягловой силы обоза, бессознательно помогавшей людям преодолевать трудности и продолжать двигаться сквозь леденящее пространство зимы, очень даже заинтересовались процессом утоления жажды животными. И это неожиданное отвлечение внимания от нужд собственного выживания, словно внесло новую струю живительной энергии в общее дело заботы о каждом, кто способен был бороться и побеждать в суровой схватке с напастями природы.
Вырубленная топором квадратная ниша в еще не настывшем льду, толщина которого едва ли превышала ширину ладони, имела форму неширокого проруба. Освободив поверхность от остатков льда, поручик Никольский по-деловому зачерпнул ведром ледяную воду и отправился поить лошадь, идущую в обозе последней. Процесс затягивался, но наблюдать за тем, как уставший конь утолял жажду все же было интересно. И вот, передняя лошадь, видя, как перед ней в проруби колышется вода и должно быть более других испытывающая чувство нестерпимой жажды, на удивление собравшихся, двинулась самостоятельно, не дожидаясь на то дозволения своего малосообразительного поводыря. Команда с интересом приблизилась, чтобы понаблюдать, что же будет дальше; как никак лошадь в упряжи, тут даже голову не наклонить, а не то, чтобы напиться. Подойдя к прорубу и потоптавшись, лошадь медленно опустилась на колени, осторожно вытянула крепкую шею и дотянулась губами до воды. Завидя это двинулась и вторая лошадь, видимо не желая оставаться не поенной. Вырубленное во льду пространство вполне позволило пристроиться в паре. Кони пили долго, процеживая холодную воду сквозь губы. То одна, то другая периодически отрывались и поднимали голову, мотая ею то вверх, то вниз. С их мягких, замшевых губ, причудливо искрясь и залипая, сбегали прозрачные струйки живительной влаги. Напившись, они поднялись с колен и не нуждаясь в лишних понуканиях отошли от проруба, облегчив своей животной сообразительностью труды немало удивленного поручика Никольского.
– Вот так-то, «конюх!..» – тут же подшутили над Никольским, – Ты бы уж точно на коленях пить не сподобился, а эти видишь, как в церкви…
Каждый день зимы привносил что-то новое. Никто не ожидал столь стремительного вторжения сильных, невыносимых холодов в районы среднего Приобья. Сибирский мороз не просто дикий, он неописуем, он захватывает дух. Ничто не способно остановить бураны, набирающие силу на равнинных широтах и даже лес, стоя величественной хвойной стеной на его пути, сочувственно и скрипуче раскачивал вершинами вековых исполинов, проявляя слабость и усталость в тщетной борьбе с природной стихией. Утомленный безуспешной борьбой с одолевавшим холодом, Киселев устало завалился на следующую последней повозку. Спиной ощутил укрытый брезентом саквояж, единственное их неделимое сокровище. О том в чьи руки оно могло попасть в случае гибели конвоя он не думал:
«Наверное это станет уже не важным и не нужным, – размышлял он в полудреме, и забытьи, – и сейчас даже лучше, что об орденах никто не знает. А поручик Никольский, бредущий должно быть где-то рядом, преданный делу и порядочный человек; вон как тщательно укрывал поклажу, по-хозяйски маскируя, обложив ее со всех сторон утварью. А ведь где-то здесь мешок с оставшимися царскими червонцами. Лежит себе, заброшенно и никому до него нет дела…»
Капитан достал дневник; в нем он делал ежедневные пометки и расчеты, раскрыл карту. По его предположительным заметкам сегодня было восемнадцатое ноября, а пройдено меньше половины пути. Понимая, что в отсутствии какого-либо человеческого жилья отряд больше суток не пройдет, привал для обогрева людей и отдыха стал жизненно необходим. В этой бескрайней степи они все могут остаться навсегда и лишь от его правильных решений зависят теперь их жизни. Но остановка здесь, сейчас, чревата верной гибелью отряда. Нет сил ни ждать, ни терпеть, не идти дальше. Еще немного мучений и всем станет все равно, куда и зачем бессознательно бредут промерзшие ноги…
Еще по вечерам, за чаем, за частыми разговорами с капитаном парохода «Пермяк», штабс-капитана занимали рассказы опытного и бывалого речника о старообрядцах не так давно ставших строить свои поселения в таежной глуши Приобья, сторонясь и чураясь местных жителей, по жизни занимающихся охотой и кочующих повсюду. Внимательно слушая его, Киселев многое почерпнул о вынужденных жителях Васюганских болот и их окрестностей. В глухой тайге и непроходимых лесах надеялись их семьи скрыться от преследования царских властей. Так и оказались они в Нарымских краях. По верховью Васюгана и впадающих в него рек, появились эти трудолюбивые крестьяне из Российских Губерний. Старообрядцы-раскольники настроили себе поселения, завели пашню и скотину, жили себе, тайно предаваясь своему фанатическому молению. Только вот где все они, где их скиты и стоянки? У них, пожалуй, можно было бы сейчас укрыться, переждать морозы и двигаться дальше, спасти погибающий отряд. Всюду властвовал холод и ни единой селькуповской юрты, словно бы не кочевали они здесь, а откатились южнее, к Колпашево, до которого еще далеко. Попытки поисков береговых жителей верховым, головным дозором, были тщетны. Тропы, пробитые по холмам и лесным гривам, в зиму были почти неузнаваемы и лишь на открытых ветрам просторах, на выдутом снегу, можно было усмотреть редкий и хитрый след когда-то побывавшего здесь охотника.
Глядя при слабом, лунном свете на маршрут, которым они следовали, Николай все больше склонялся к вынужденной стоянке в единственном охотничьем поселении, обозначенном речниками на карте. Существовало ли оно в реальности он не знал. Других деревень вплоть до Нарыма не было. Расчеты показывали, что обоз где-то совсем рядом с Нижне-Лумпокольским юртовым поселком селькупов. Остятские, хантыйские юрты, в которых издавна проживали местные жители, надежно защищали их от здешних морозов, порой доходивших до сорока и более градусов. С рассветом, сориентировавшись на местности, Киселев обнаружил ответвлявшуюся по левобережью старицу, за ней река плавно загибала вправо. Сравнил местность с картой. Выходило, что селькупы всего в трех, может четырех верстах пути. Всем было объявлено о предстоящем привале. В надежде на отсутствие поблизости «красных», в небольшом охотничьем и оленеводческом хозяйстве можно будет отдохнуть и набраться сил, считал он. Стоило лишь немного поднапрячься и достичь желанной стоянки, хоть на какое-то короткое время, забыть о тяготах пути…
Глава пятая
Все в кирпичных кружевах, здание железнодорожного вокзала было маленьким, двухэтажным и беленым снаружи. Со стороны станционных путей, перед ним имелся навес на фигурных, видимо чугунных, столбах. Пассажирские поезда проходили под ним и люди в непогоду не мокли от дождя, ожидая прибытие поезда. Внутри вокзал разделялся на три части: зал кассовый, зал ожидания, с массивными дубовыми диванами, на их высоких спинках были вырезаны буквы «МПС» и ресторан. Ближе к двери на перрон, висел изрядных размеров колокол, в который обязательно звонил дежурный, выходя встречать пассажирский поезд. Перед вокзалом со стороны города – площадь со сквером, фонтаном и множеством кустов сирени. В центре чаши фонтана, лежа на камнях, дремала высеченная из камня олениха, а над ней в настороженной позе стоял такой же олень с ветвистыми рогами. Вокзал и площадь отделялись от города шеренгой мощных тополей, посаженных видимо еще в прошлом веке.
В периоды лихолетий, наверное, все города, а в особенности их вокзалы, выглядят одинаково; хмурые, хоть и беленые, но потухшие блики стен, чем-то схожи с обеспокоенными взглядами суетливо бегущих мимо прохожих, горожан и приезжих. Белая армия откатила на восток, оставив после себя развал и хаос войны, какой воцаряется при любом поспешном выводе войск, отступлении или бегстве. Поражение, которое потерпел Колчак на Урале отбросило его отступающие армии в глубину Сибири. И Тюмень, куда с трудом добралась Софья, встречала ее нахлобучено и равнодушно. Что ждало ее там, в далеком Петрограде, куда она стремилась добраться, преодолевая голод и бессонницу последних беспокойных дней, она пока не знала. Но то было где-то далеко, не здесь и потому оценивалось и ощущалось иначе, с долей благой надежды, способной позволить думать о тяготах военного времени, иначе. Газеты пестрили заголовками: «При наступлении на Петроград был разгромлен Юденич», под жесткими ударами Красной армии на юг отступали Белые части деникинских войск. Народ был настроен по-пролетарски и даже Софья, по-своему равнодушная к войне, но не безразличная к страданиям людей, как никогда чувствовала настроение народных масс. Ей даже пришел на ум отрывок из недавно печатавшегося в газетах, стихотворения Советского поэта нового времени, Владимира Маяковского: «…Мы голодные, мы нищие!.. С Лениным в башке, с наганом в руке!..»
По старинной аллее их высоких тополей, в обе стороны, скользя по снегу, проносились санные повозки и кибитки, запряженные лошадьми, от которых клубами валил пар, и они казались Софье теми же паровозами, только маленькими и живыми. Мимо, с песней, прошагали сроем солдаты, держа за плечами винтовки выставившие свои острые жала штыков в самое небо. Софья прижалась к толстым тополям и пропустила колонну вперед. В Москве и Петрограде голодно: «Пусть ни один спекулянт не появляется в городе!» – гласил висевший у здания напротив плакат. И ей стало одиноко и страшно от того, что здесь ее никто не ждал, и новое, пришедшее с пролетарскими идеями и чаяниями время, в ней совсем не нуждается, а живет само по себе, глядя лишь в грядущее Коммунистическое будущее, которое предстоит еще построить и только тогда в нем жить…
И как же быть ей, когда нет ни гроша за душой, и лишь памятные драгоценности прошлого согревают сердце. А ведь с ними наверняка придется расстаться. Где она сможет продать дорогие вещи, когда за это могут арестовать и посадить в тюрьму, а может и того хуже… Но без денег не продают билеты и на поезд трудно будет попасть. Такую добрую, отзывчивую, хоть и крикливую старушку, которую она даже полюбила, наверное больше не встретить и придется решать самой; кому доверять, а кого сторониться. В чужом городе и люди, и стены были чужими, да и сама она, больше доверяла Белому движению, которому верой, и правдой служил ее любимый Николай. С грустью и болью в сердце вспомнив о нем, она остановилась; ей вдруг расхотелось куда-либо идти, понапрасну тратить силы, бесцельно бродя окрест вокзала, откуда громко доносились отрывистые гудки паровозов, должно быть зовущие ее в новую, непонятную еще жизнь…
В павильоне из двух касс, со всех сторон одержимо штурмуемых людьми желавшими уехать, билеты не продавались, их попросту не было в том, необходимом количестве, а сверх норм продажа была запрещена. В здании вокзала людно и шумно…
Хаотично тычась по углам, Софье удалось наконец-то найти место на крайнем, массивном дубовом диване и прижавшись к нему спиной, расслабив гудевшие, усталые ноги, немного отдохнуть. Одолевала сонливость, но спать было нельзя, она слышала от людей, что возможно к вечеру или раньше подадут Московский и тогда у нее появится совсем малая, крохотная возможность попытаться любым, пусть даже невероятным, способом проникнуть на поезд. Она все же лелеяла слабую, но надежду; за предложение дорогого кольца уговорить одного из многих контролеров или может быть даже конвоиров, следящих за порядком, пропустить ее на посадку. Пусть это не безопасно; ее могут задержать и навсегда лишить возможности увидеть Петроград, но Софья надеялась ее поймут правильно, хотя огромный риск был, а выбора нет… И что же делать, когда его нет?.. Помощи ждать не от кого, а упущенная возможность может надолго лишить ее желанной встречи. Вопрос не стоял; она в любом случае пойдет на риск, оставалось лишь дождаться момента и начать действовать. После штурма Тобольской пристани, ей было с кого брать пример и учиться преодолевать преграды любой ценой…