Чтение онлайн

— Ну, а потомъ что было? въ волненіи спросилъ Гэй.

— Потомъ, онъ ухалъ верхомъ, а она горько заплакала, но спустя нсколько времени развеселилась и долго со мной разговаривала. Я даже помню, что она назвала мн нсколько любимыхъ псенъ мистера Морвиля и вполголоса пропла нкоторыя изъ нихъ.

— Не можете-ли вы вспомнить эти псни? съ живостью спросилъ Гэй.

— И - и! сэръ! да у меня никогда и голосу не было, — возразила мистриссъ Лэвирсъ. Слушайте-же. Мы съ ней очень разговорились, она смясь описывала мн свое путешествіе по Шотландіи и начала даже дурачиться — но только меня ни на шагъ не выпускала изъ комнаты и все твердила «ахъ! скоро-ли мужъ прідетъ?» Я заварила ей чаю, уговаривала ее лечь въ постель, но она не соглашалась, хотя видно было, что она очень утомлена.

— Мужъ сейчасъ вернется, — говорила она:- возьметъ меня съ собой въ Рэдклифъ, онъ разскажетъ мн какъ его тамъ приняли, что онъ видлъ въ дом. — И бдняжка все прислушивалась у окна, не слышно-ли стука копытъ лошади. Я ее все утшала, говоря, что чмъ дольше онъ будетъ у отца, тмъ лучше. Вдругъ, меня позвали внизъ, бгу туда — вс люди въ смятеніи; извстіе уже прилетло — откуда и какъ? — никто не зналъ. Я еще порядкомъ не успла опомниться, какъ вдругъ на верху раздался страшный крикъ. Бдная мамочка врно она побжала за мной и съ верху лстницы услыхала, что говорятъ внизу. Я бросилась къ ней, гляжу, а ужъ она лежитъ на полу какъ мертвая. Съ этой минуты начались у ней муки.

— Она на слдующій-же день и умерла? — спросилъ Гэй, помолчавъ немного. Могла-ли она хоть узнать меня?

— Нтъ, сэръ! она скончалась полъ-часа спустя, посл того какъ вы родились. Я ей сказала, что родился сынокъ, но она какъ будто не слыхала или не поняла меня, упала назадъ на подушки, и съ ней сдлался обморокъ. Почудилось мн, будто она прошептала: Морвиль! но на врно не знаю. Черезъ нсколько минутъ ее не стало. Голубушка моя! заключила мистриссъ Левирсъ, обливаясь слезами. Я объ ней плакала какъ объ родной дочери, но потомъ поблагодарила судьбу, что она скончалась. Каково было-бы ей узнать, какой смертью умеръ ея бдный супругъ? Да, сэръ Гэй, прибавила старушка, не думала я тогда, что увижу васъ когда-нибудь стройнымъ, здоровымъ молодымъ человкомъ. какъ теперь. Я ужъ и тогда думала, что вы Богу душу отдадите, когда послала за мистеромъ Гаррисономъ, чтобы окрестить васъ. Испугалась, да сама и окрестила.

— Такъ это вы позаботились о моей душ, - сказалъ Гэй, оживившись мгновенно. Значитъ, вамъ я обязанъ боле, чмъ кому другому на этомъ свт.

— И - и, сэръ, помилуйте, — сказала улыбаясь мистриссъ Лэвирсъ, чрезвычайно довольная любезностью Гэя. Иначе нельзя было сдлать. Я васъ окрестила въ этой самой чашк изъ китайскаго фарфора, что стоитъ у меня вотъ тамъ, въ шкаф. Я берегу ее, съ тхъ поръ какъ зницу ока, и никому до нея дотрогиваться не даю.

— По правд сказать, я немного струсила, когда ршилась васъ крестить, но докторъ и вс окружающіе успокоили меня, говоря, что вамъ не дожить до прізда мистера Гаррисона. Я рада была, что хоть Мэркгамъ попалъ къ намъ въ свидтели, онъ посплъ какъ разъ вовремя, все возился въ Рэдклиф со старикомъ сэръ Гэемъ.

Разсказы мистриссъ Лэвирсъ доставляли огромную отраду Гэю, и онъ, отъ времени до времени, зазжалъ въ Мурортъ къ старушк въ гости, чтобы попросить ее повторить то, что она ужъ разъ десять передавала.

Тоска по матери не ослабляла у Гэя тоску по Эмми, образъ которой ни на минуту не выходилъ у него изъ головы. Вечера тянулись длинной вереницей, и Гэй постоянно проводилъ ихъ одинъ, съ своими книгами и воспоминаніями прошлаго.

Однажды онъ зажегъ свчку и пошелъ въ большую столовую, двери которой не отпирались съ того несчастнаго вечера, когда его отца принесли изъ лсу мертваго. Замокъ громко щелкнулъ, на Гэя пахнуло сырымъ воздухомъ нежилой комнаты, загроможденной старинной мебелью сверху до низу. Гэй пробрался между креслами, диванами и столами, поставленными одни на другіе, и дошелъ до стны, на которой вислъ большой поясный портретъ молодаго человка — работы Лэли. Высоко приподнявъ свчку, онъ началъ пристально разсматривать картину. На ней былъ изображенъ юноша въ полномъ цвт лтъ, онъ держалъ шляпу съ плюмажемъ въ одной рук, а другой опирался на мечъ. Его темнокаштановые кудри обрамляли свжее лицо, полное жизни и силы; глаза, на портрет, горли какъ, живые. Онъ весь дышалъ весельемъ, но на губахъ его лежало какое-то строгое, жестокое выраженіе. Самая поза его, эта рука, смло опиравшаяся на орудіе смерти — придавала всему портрету что-то особенное, характеристическое. На углу подл самой рамы была подпись: Гюго Морвиль. 20, 1671.

Гэй долго не спускалъ глазъ съ изображенія дда; странныя мысли шевелились въ голов, пока онъ вглядывался въ это знакомое ему лицо; ему казалось, что передъ нимъ стоитъ живой человкъ, желающій проникнуть въ его душу своими насквозь пронизывающими глазами. Съ трудомъ могъ онъ оторваться отъ тяжелаго чувства, приковавшаго его къ этому таинственнному портрету; постоявъ нсколько времени, онъ вздохнулъ, вышелъ изъ комнаты и крпко заперъ за собою двери.

Счастіе было Гэя, что природа одарила его необыкновенной энергіей и дятельностію. Онъ не допустилъ себя до отчаянія. Днемъ, онъ занимался по хозяйству, а вечеромъ, неутомимо работалъ надъ науками или толковалъ съ Мэркгамомъ, по дламъ имнія. Тяжеле всего было ему провести вечеръ сочельника одному. День былъ сумрачный, густой снгъ валилъ хлопьями. Къ Гэю никто не заглянулъ и онъ просидлъ все время одинъ, съ трудомъ борясь съ одолвающей его тоскою. Онъ пробовалъ заниматься, хотлъ что-то почитать — ничего не шло въ голову. Онъ бросилъ въ сторону книги, услся противъ камина и задумался, вспоминая, какъ въ прошломъ году, въ это самое время, въ Гольуэл, онъ вмст съ Лорой и Эмми убиралъ комнаты зеленью и какъ весело они провели вечеръ наканун Рождества.

Грустно ему стало сравнивать настоящее съ прошедшимъ. Его теперь вс забыли — вс, даже мистрисъ Эдмонстонъ и врный Чарльзъ!….

Въ эту минуту до ушей его долетли слабые оторывки святочной псни [2] , распваемой хоромъ поceлянъ. Мелодія эта была дотого музыкальна и полна свжести, что даже для избалованнаго уха такого артиста, какъ Гэй, пснь звучала какой-то особенной прелестью. Онъ раздвинулъ тяжелыя занавси, отперъ ставни и выглянулъ на дворъ, гд стояло нсколько человкъ. Какъ только изъ окна показался свтъ, пснь снова огласила воздухъ, и звуки ея лились все громче и громче. Гэй отперъ окно, привтствовалъ пвцовъ каждаго по ихъ имени и спросилъ: зачмъ они поютъ на холод, стоя въ по колни снгу, когда имъ смло можно войдти въ переднюю.

Самый древній изъ стариковъ подошелъ поближе къ Гэю — онъ былъ дотого дряхлъ, что его дребезжащій голосъ больше портилъ, чмъ украшалъ ихъ скромный хоръ.

— Изволите-ли видть, сэръ Гэй, — сказалъ онъ, нкоторые изъ насъ сомнвались, будете-ли вы довольны, если мы по старинному обычаю, придемъ подъ наши окна и начнемъ пть. Теперь это ужъ не водится, говорятъ. Мы не смли васъ безпокоить, а начали вполголоса свой хоръ, чтобы узнать, разгнваетесь вы за это, или нтъ.

— Спасибо, старикъ, — отвчалъ Гэй:- тутъ не зачто гнваться, я очень люблю такого рода псни. Пройдите къ парадному крыльцу, я вамъ отопру дверь.

— Много благодарны, сэръ, — отвчалъ старый Джемсъ, приподнимая шляпу, и весь хоръ направился по указанному пути. Гэй размстилъ ихъ въ первой зал, и просидлъ весь вечеръ, слушая съ удовольствіемъ псни, когда-то сильно прельщавшія его въ дтств. Но увы! визгливая скрипка Джемса Робинзона и дрожащія ноты въ голос Гарри Рэй, произвели на него далеко не прежнее впечатлніе. По окончаніи хора старики приступили къ сэръ Гэю съ жалобою на викарія Ашфорда, который намиревался сдлать значительное измненіе въ церковномъ пніи; вс они смотрли на это нововведеніе съ недоброжелательствомъ и говорили, что это просто приложеніе со стороны мистера Ашфорда. Гэй долго ихъ убждалъ и наконецъ самъ сплъ имъ имъ туже псню, но совершенно музыкальнымъ, правильнымъ образомъ, желая имъ объяснить разницу между старинной и новой методой церковнаго пнія. Увидавъ, что ихъ господинъ толкъ въ музык знаетъ, разные, доморощенные артисты, немедленно изъявили согласіе на реформу Ашфорда, а уходя ршили, что сэръ Гэй, пожалуй, и Гарри Рэя за поясъ заткнетъ своимъ голосомъ.

Проводивъ нежданныхъ гостей, Гэй долго еще плъ у себя въ комнат любимый гимнъ Эмми и этотъ вечеръ принесъ ему много нравственнаго утшенія. Молитва и утшеніе придали святому вечеру какой-то особенный характеръ, и въ эту ночь Гэй заснулъ тихимъ, безмятежнымъ сномъ младенца, примиренный съ собою и со всею своей жизнью.

На другой день онъ спокойно всталъ, позавтракалъ одинъ и отправился въ церковь. Никогда въ жизни не молился онъ такъ горячо за ненавидящихъ и любящихъ насъ, какъ въ это утро. Изъ церкви онъ пошелъ ходить по деревн, любовался черезъ окна на семейныя сцены въ домахъ поселянъ, которые почти вс обдали въ комнатахъ, убранныхъ зелевью, и ему на каждомъ шагу приходилось обмниваться съ народомъ привтствіями и поздравленіями. Домой, онъ вернулся когда было уже совсмъ темно; мистриссъ Дру подала ему и Буяну обдъ, котораго хватило бы человкъ на двнадцать, а посл обда Гэй заперся у себя въ комнат, гд просидлъ вплоть до ночи. Онъ не много почиталъ, писалъ что-то, но большую часть времени посвятилъ религіознымъ размышленіямъ и молитв, такъ успокоительно подйствовавшимъ на его сердце, что онъ самъ удивился, когда пробило одинадцать часовъ, и ему совсмъ не хотлось спать. На второй день праздника, по утру, Гэй нашелъ въ столовой конвертъ, адресованный на его имя. Это было письмо отъ мистера Росса на счетъ улучшенія быта жителей Кулебъ-Пріора; онъ совтовалъ Гэю написать о положеніи этого прихода самому епископу и давалъ ему вообще много полезныхъ совтовъ на счетъ хозяйства. Все письмо дышало ласкою; мистеръ Россъ поздравлялъ Гэя съ праздниками, желалъ ему весело ихъ провести и въ конц прибавлялъ, что здоровье Чарльза Эдмонстона значительно поправилось, нарывъ зажилъ, но что больному еще не позволяли сходить съ постели. Для Гэя это письмо отъ Гольуэльскаго друга — было просто подаркомъ. Онъ теперь только узналъ причину молчанія Чарльза, и его радовало то, что отъ него покрайней мр не вс отреклись. Онъ ршился немедленно отвчать мистеру Россу, и просить его сообщать ему все, что тотъ узнаетъ о положеніи больнаго Чарльза. Къ епископу онъ слъ писать сейчасъ же. Времени терять было нечего; 28-го марта Гэй вступалъ въ совершеннолтіе и къ этому сроку ему хотлось получить разршеніе на стипендію для новаго викарія, котораго онъ предлагалъ епископу въ замнъ мистера Гельрэйда, состоящаго на жалованьи. Окончивъ письмо, Гэй пожаллъ, что онъ мало знакомъ съ Ашфордомъ, чтобы спросить его, годится-ли принятая имъ форма для переписки съ лицомъ духовнаго званія, такъ высоко поставленнымъ, какъ епископъ, но длать было нечего, онъ запечаталъ письмо какъ оно было.

Къ мистеру Россу онъ отправилъ длинное посданіе, въ которомъ разспрашивалъ его очень подробно о Чарльз. Затмъ Гэй занялся съ часъ математикою, а утро кончилъ охотою съ ружьемъ. Лсникъ самъ вызвался потшить барина и, явившись къ нему въ библіотеку, сильно взволновалъ Буяна, неизмнно лежавшаго у ногъ своего господина. Увидавъ ружье, умная собака тотчасъ смекнула въ чемъ дло; она вскочила на ноги и, повернувшись къ Гэю мордой, такъ умильно начала на него глядть и такъ выразительно помахивала хвостомъ, что Гэй засмялся, бросилъ книги въ сторону и черезъ 5 минутъ былъ уже въ пол. Онъ давно не чувствовалъ наслажденія пробираться по снжной полян въ сопровожденіи рзвыхъ собакъ, вдыхать свжій, холодный воздухъ и слушать, какъ хруститъ снгъ подъ ногами, и какъ разносится эхо отъ выстрловъ, перекатываясь по скаламъ.