Чтение онлайн

— Строй! Строй держи! — орал я своему отделению. — Не рассыпаться! На телегу не лезть! Копья берите у убитых! Пятеро вперед, держать косоглазых! Пятеро назад, из-за спины стрелами бейте!

— Ща… Стах! — орал Гуня, который натягивал арбалет «козьей ногой». — Ща я…

Он свалил какого-то знатного воина, вооруженного саблей и кинжалом, сильно похожим на испанскую дагу. Тонкий клинок в две ладони длиной и гарда в виде чаши, закрывающая кисть. Откуда такое оружие в степи? С имперца снял? Интересно, — подумал я. — Неужели наследие Кия дожило до этих дней? Кузнецу Лотару когда-то попался особенно удачный кусок индийской стали, необыкновенно упругой, и я приказал отковать сыну клинок, похожий на тяжелую шпагу. Отковали и кинжал с крестообразной рукоятью, и он, будучи феноменально талантливым фехтовальщиком, сам придумал немало финтов. Кий оружие любил куда больше, чем людей. Я несколько лет бился с ним, и немалому научился. Все же бойцом мой непутевый сынок был отменным. Куда лучшим, чем стал бы императором.

Я схватил дагу и трофейную саблю, и дело пошло куда веселее. Я метался по своему участку, кроша мадьяр с двух рук. Они не привыкли к такому бою и валились на землю как снопы, не ожидая подобной подлости. Принять удар на кисть левой руки, поймать на перекрестье, ответный выпад саблей. Готов! Ко мне подтянулись парни из первого и третьего отделений, выстроив копейный строй и ряд стрелков. Снова зажужжали арбалетные болты, а копейщики не подпускали врага к стрелкам. Мы били каждого, кто прорывался через баррикаду.

— Ты, демон! Со мной биться! — прорычал какой-то воин с золотой цепью на шее.

— Ну, иди сюда! — прохрипел я. В голове уже мутилось, грудь разрывала боль при каждом вдохе, а на лице засыхали капли чужой крови.

А ведь он хорош, — подумал я, когда грудь прочертил удар сабли.Мою стеганку прорезало насквозь, и раздался противный лязг железа. Панцирь принял на себя скользящий удар. Я отошел назад, и сабля чуть было не отсекла мне кончик носа. Мадьяр обидно захохотал, и схватил с земли чей-то щит. Они сами щитов не носили. У простых пастухов лишь войлочный халат, лук и палица, а знатные воины, такие как этот, носили чешуйчатый доспех и остроконечный шлем. Они бились саблями и копьями, которые держали двумя руками. Мастеров меча среди них немного, но топориком мадьяры владели великолепно. И именно с таким я чуть было не познакомился, когда он летел мне прямо в лицо. Я едва уклонился, но, разрывая от натуги жилы, прыгнул вперед и ударил врага кинжалом снизу вверх, под пластину чешуи.

— Ах ты пес! — на ломаном языке тюрок прошипел мадьяр. — Я тебе кишки выпустить!

А ведь я его достал. Он побледнел, схватился за бок и сделал шаг назад. А я ударом с оттяжкой отрубил ему левую ногу ниже колена, а потом добил ударом кинжала в шею.

Я выпрямился и осмотрелся вокруг, не понимая, что происходит. Меня все еще трясло, а глаза заливал кровавый туман. Я и не заметил, что мадьяр уже вытеснили за пределы крепости, и пятачок, на котором мы рубились, обступили воины моего батальона. И все они молчали, глядя на меня кто с удивлением, кто с восхищением, кто со страхом. Я был покрыт кровью до кончиков ресниц, а порубленная стеганка висела лоскутами и держалась на одном лишь поясе. На скуле и виске кровоточила рана, заливая щеку чем-то горячим, но я пока этого не замечал.

Майор Мазовшанский, который стоял с окровавленным палашом в руке, смотрел на меня оценивающе и, видимо, пытался понять, откуда паренек из «мяса» научился фехтовать как отпрыск знатной семьи. И мне его взгляд совершенно не понравился. Да и пошел он! Мне теперь что, для того чтобы кому понравиться, непременно нужно сдохнуть? Я не согласен… У меня на эту жизнь большие планы.

Сказать, что меня провожали из лагеря со слезами — это серьезно преувеличить. Никто не горевал даже из вежливости, а в глазах сослуживцев читалось явное облегчение. Меня теперь боялись, как домашнюю собачонку, которая внезапно оказалась волком. И вроде знакомая тварь, а ну как укусит… Парни помогли собрать добро с убитых мной мадьяр и сложили его в немалую кучу. Я выбрал из нее одежку поприличней, замыл от крови, заштопал, прожарил ее от насекомых и приготовился к вылазке. Ждать становилось все тяжелее, ведь камни полетели снова, и все попытки нашего майора поднять стену хоть на пару локтей провалились с треском. Двух отроков, из тех, кто разбирал завалы, поранило осколками камней после удара требушета, и с этой идеей распрощались. А я ждал…

Черной оспой заболевают дней через семь-десять после заражения, а через две недели больной мечется в бреду, покрытый крупной, словно горох, сыпью. Если эпидемия приходила куда-то впервые, то забирала от половины до двух третей населения. Если это был не первый ее визит, то существенно меньше. Понемногу люди вырабатывали устойчивость к этой заразе, но все равно, оспа убивала множество детей и стариков, а остальных уродовала так, что едва лишь один на сотню не имел ее отметин. Но не в империи, у нас-то с прививками полный порядок. Батюшки набирают паству даже в глухих весях, используя достижения научного прогресса. А язычники и поклонники прочих конфессий ходят рябые, как яйцо кукушки, вызывая у остальных лишь брезгливое недоумение.

Я снова лежал в кустах, в полусотне шагов от ближайшего костра мадьяр, и матерился про себя. Видимо, я плохо прожарил халат, и какая-то вошь все же умудрилась уцелеть, превращая мою засаду в сущий ад. Я боялся пошевелиться лишний раз и стоически терпел, когда эта тварь с упоением грызла мое новое тело. Я ждал, когда она переберется туда, где я попытаюсь ее придавить своим весом, но вошь была хитра и изо всех сил портила мне подвиг. Она либо очень хотела жить, либо играла на стороне мадьяр, тварь этакая. Вот интересно, если про меня сложат сагу, то там скажут, что я лежал в засаде и мечтал расчесать место укуса? Мечтал до стона, до боли, до полнейшего исступления. Черта с два такое напишут, потому что я черта с два об этом кому-нибудь скажу. Просто сдохну в этих кустах, заеденный ненасытной тварью размером со спичечную головку. Время шло, а я, изнуренный бессмысленной борьбой с насекомым, не имел ни единой мысли, как исполнить задуманное. Я лежал тут уже третий день, понемногу подъедая запас из хурджуна. У меня еще мех с водой был, но он уже подходил к концу. Меня ведь сюда не зимовать отправляли.

Оспа уже вовсю гуляла по лагерю мадьяр. Я слышал стоны и видел, как немногие из тех, кто стоял на ногах, бегали за водой и поили своих товарищей. Один костер — семь или восемь человек, это то, что называется десятком. Все эти люди — родня близкая или дальняя. Они знают друг друга всю жизнь, и ни за что не бросят своего в беде. Из восьми трое тяжелых, измученных лихоманкой, трое заболевших, но стоявших на ногах, и двое тех, кого хвороба не брала. Они либо имели особенно могучее здоровье, либо рябую рожу и иммунитет, с ней напрямую связанный. Второе было наиболее вероятно. Такова средняя температура по больнице, если уместно использовать этот каламбур.

Ханская юрта выделялась размерами и белым войлоком кошмы, которая ее покрывала, но самого хана я так и не увидел. Скорее всего, он тоже заболел, потому что к нему в шатер регулярно забегали какие-то личности в нелепых одеждах, с посохами и бубнами. Полог был открыт с двух сторон, ведь ночи стояли теплые, а лежать в затхлой духоте — развлечение не из приятных. Из-за решетки юрты раздавались удары бубна, и просвечивали языки пламени. Шаманы использовали проверенный веками способ борьбы со всем на свете — очищение огнем. И, судя по всему, получалось у них это скверно, потому что за все три дня хан из юрты так и не показался. Шаманы даже вышли на лужок за лагерем, повыли у костра, потанцевали, а потом перерезали горло трем визжащим от ужаса хорватским бабам. Великое небо смотрело на них сверху и хранило презрительное молчание. Наверное, трех баб ему было мало, а принести больше жертв шаманы оказались не готовы. Видимо, еще надеялись продать их в Итиле. Тем не менее, мою проблему это все никак не решало. Я даже близко не представлял, как мне прирезать этого чертового хана.

— Вот я дурак! — простонал я, пораженный внезапной мыслью в самое сердце. Надо было терпеть немыслимые муки столько времени, когда все так просто… Я плюнул от досады и пополз назад, в сторону крепости. Ведь там, в запасниках коменданта, наверняка лежали несколько глиняных гранат, наполненных огненной смесью. У него же баллисты есть, а значит, и шары по разнарядке должны быть! Я ведь сам ее составлял! Ими положено осадные башни обстреливать, которых тут в глаза никто не видел…

В этот раз я выбрал самый красивый кафтан и лучший пояс из всех. И даже саблю нацепил ту, что снял с последнего убитого. Она у него на редкость роскошная была. Подлесок привычно меня пропустил, и я оказался у лагеря меньше, чем через час, пробираясь по запутанным тропам в засеке. Моя душа пела, ведь я и не знал, что мне для счастья нужно так мало. Сейчас, когда проклятая вошь, наконец, сдохла в пламени костра, я как будто обрел крылья.

Охранение на отшибе мадьяры несли из рук вон плохо. Да и кому его нести, когда одни в горячке лежат, а другие их водой поят. И поэтому, когда я показался из темноты, многозначительно теребя завязку штанов, на меня лишь бросили косой взгляд и отвернулись. В глазах этих людей я был счастливчиком, ведь у меня всего лишь понос, верный спутник любого похода. Я двинулся прямо к ханскому шатру, присмотрев оседланную лошадку, которая паслась шагах в двадцати от него, привязанная к колышку. Подойдя сбоку, чтобы не попасть в поле зрения нукера, клюющего носом на посту, я достал из сумы на боку глиняный шар, подпалил пропитанный серой фитиль и бросил прямо под ноги спящего воина. Нукер, визжа от ужаса и боли, заметался, пытаясь сбить огонь, а я вошел в шатер и в неверном свете очага увидел могучего мужика с длинными косами, который бредил, обливаясь потом. Его лицо сейчас бы мать родная не узнала, до того оно было обезображено сплошным бугристым ковром гноящихся пузырьков.