Чтение онлайн

Хусани прервал их разговор:

— Могу ли я сказать пару слов господину?

При звуке этого голоса Том вздрогнул, овладевшее им оцепенение рассеялось.

— Да, Хусани. Наш разговор с саибом закончен… Прощайте, Листон, мы увидимся в Гумилькунде.

Прежде чем Берти собрался ответить, Том исчез.

Возвращаемся к дневнику раджи. Следующие заметки без числа, по-видимому, занесены в течение августа.

Положение дел все еще оставалось критическим, так как не было принято решительных мер для подавления восстания. Однако благодаря скоплению громадных масс бунтовщиков вокруг главных центров — Дели, все еще находившегося в руках туземцев, и Лукно, где горсть храбрых европейцев отбивалась от бесчисленных неприятелей, — а также прибытию в Центральную Индию войск племени гурка из Непала беспорядки не охватили еще всех провинций. Во многих местах английские чиновники вступили в отправление своих обязанностей, и хотя бывали случаи задержки курьеров и нападения на путешественников со стороны разбойничьих шаек, все-таки европейцу, обладающему известной смелостью и присутствием духа, уже возможно было проехать по стране. Сельское население, терпевшее ущерб от беспорядков, относилось к англичанам без вражды, даже иногда проявляло к ним симпатию, хотя и случалось, что преувеличивало в своих рассказах опасности пути, надеясь получить за оказанную помощь более значительное вознаграждение.

Том путешествовал в восточном костюме и, стало быть, не подвергался таким опасностям, как его соотечественники, но из заметок в дневнике видно, что путешествие не обошлось без приключений.

«Сколько суток прошло с тех пор, как я выехал из леса? Право, не знаю. Я потерял способность считать время: один день похож на другой. Сегодня с нами случилось приключение, и, посоветовавшись с Хусани и Ганесом, я решил сделать на несколько часов привал в этой деревне.

Чтобы сколько-нибудь успокоить нетерпение, я попробую записать все, что с нами случилось и на что мы надеемся. Несмотря ни на что, я еще не теряю бодрости. Это кажется странным моим преданным слугам. Ганес желал бы, чтобы я вернулся в Гумилькунд. Он сожалеет теперь, что передал мне послание Дост-Али-Хана. Если бы он знал, как я ему благодарен за это! Сегодня у меня снова блеснул луч надежды, и я ожил!»

«Через одного из шпионов Хусани мы узнали, что шайка бунтовщиков, захватившая нескольких пленных англичан, сегодня вечером должна пройти здесь, и мы предполагаем, что Грэс и Кит в числе этих несчастных…»

«Меня, по распространившимся слухам, принимают здесь за какую-то знатную особу, богача брамина. Я скрываю свой титул, боясь, как бы меня не задержали. Изобретательность Хусани неистощима: он всегда находит для меня прекрасную лошадь в богатой сбруе и роскошные платья. Я поддерживаю усилия преданного слуги, стараясь сохранить все достоинство, приличное послу, и нас всюду встречают с почтением. В этом большом селении в мое распоряжение предоставили всю гостиницу, и старшины добыли постели, свежую воду, припасы. Я спал и видел себя в Англии — и с собой — Грэс!

Счастливое ли это предзнаменование?»

«Хусани сказал мне, что ему удалось уговорить крестьян: они не будут нападать на сипаев, но если отряд остановится в деревне, то постараются украсть у них пленных. Мне кажется, он сказал им больше, чем желал, так как я слышу гул многочисленных голосов вокруг моей гостиницы. Если они пожелают, я встану во главе их. Хоть раз, один раз, встретиться лицом к лицу с этими негодяями! Но надо быть осторожным! Вспомнить избиение в Каунпоре!

Сначала, пока пленники не будут в наших руках, хитрость, а затем — наказание…»

«Все кончено! Не для меня — моя цель еще не достигнута, — но для них, для этих извергов, не щадивших ни женщин, ни детей. Трупы пятидесяти сипаев и их начальника лежат в узких переулках этого мирного селения. Их пленники — два английских офицера, еле держащихся на ногах после ужасного перехода в цепях по палящему солнцу, и женщина, которую везли в повозке и которую я не видал, зная — увы! — что это не Грэс, — переданы попечениям Хусани.

Нас было всего двенадцать человек, когда мы напали на этих негодяев, так как крестьяне даже за большую награду не решались рисковать жизнью, вступая в бой с хорошо обученными и дисциплинированными солдатами. К счастью, подоспел небольшой отряд из племени билов, отправлявшийся для присоединения к одному из новосформированных полков, и с радостью встал на нашу сторону против своих заклятых врагов — пурбиев, составлявших конвой пленников.

Они вступили в селение вечером, и их щедро снабдили припасами и питьем. Я уступил им серай, и они заняли его на ночь, выставив часовых у всех входов. Настала ночь. Я со своими спутниками не ложился. Скоро часовые, принимавшие участие в пирушке своих товарищей, заснули. Несколько наших союзников пробрались в дом, развязали пленных и увели их, между тем как мои храбрые горцы бросились с криками, бряцая оружием, в гостиницу. Негодяи вообразили, что на них напала целая армия, и не пытались защищаться. Некоторые намеревались бежать, но я стоял у дверей и косил их одного за другим. Человек десять пало под ударами моей сабли. Тех, которые пытались прорваться, крестьяне толкали назад с насмешками. Ни одного не осталось в живых, а пленники, которых они везли в Лукно, чтобы замучить, спасены…»

«Возбуждение, последовавшее за легкой победой, было непродолжительно. Мы снова пускаемся в путь и остановимся только тогда, когда я найду Грэс. Пленники остаются в деревне. Я был удивлен и тронут, встретив между ними м-с Листер, мою бывшую спутницу во время путешествия на «Патагонии». Она и другие, принимая меня за туземного владетельного князя, послали за мной тотчас после сражения. Я отправился к ним в восточном костюме, твердо решившись не выдавать себя. Молодые офицеры не были в силах говорить и просили м-с Листер все передать мне. С трудом объясняясь по-индостански и постоянно опасаясь, что ее способ выражения недостаточно почтителен по отношению к индусскому радже-избавителю, она стала объясняться со мной. Мне до смерти хотелось ответить ей по-английски, но это было бы крайним неблагоразумием.

Молодые люди, почти дети, были так потрясены перенесенными мучениями, что нельзя было и думать везти их немедленно дальше. М-с Листер со слезами рассказала мне, что их привязали к дереву и подвергли позорному наказанию перед рычащей толпой. Мы предпочли дать им оправиться в продолжение нескольких дней. Я послал в Гумилькунд, отстоящий всего на три дня пути, за конвоем, который мог бы проводить их туда. При имени Гумилькунда м-с Листер оживилась.

— Говорят, что это маленькое государство — самое счастливое во всей Индии и пользуется наилучшим управлением. Не раджа ли вы его?

Я отступил в тень и отвечал с достоинством:

— Во всяком случае, я имею там некоторое влияние, и оно к вашим услугам. Мое время не принадлежит мне. Я дал торжественное обещание, что не буду знать отдыха, пока не спасу одну англичанку, которой многим обязан.

— Англичанку-пленницу? — перебила она меня».

Я чуть было не выдал себя, когда на выручку явился Хусани, начав расспрашивать м-с Листер. Я же, конечно, не возобновлял разговора. Я запишу для памяти все указания, которые Хусани удалось добыть от м-с Листер, как они ни слабы; мне все кажется, что я блуждаю по лабиринту без путеводной нити.

«Под конец ужасного путешествия м-с Листер посадили в закрытую повозку, которую тащили буйволы. На последнем привале повозка остановилась на большой площади среди деревни. Все спали, так как был полдень. Она тоже задремала; как вдруг ее разбудили голоса, шептавшиеся возле повозки. Одна половинка полога поднялась, и показалась голова, а за ней другая. Внимательно посмотрев на м-с Листер, индусы скрылись. Испуганная, она приникла к пологу, который они спустили, и стала слушать.

— Это она?