Чтение онлайн

— Князь в памяти, — сказала сестра.

Вера вздрогнула, выпустила руку Гарушина и первая подошла к кровати.

— Пётр Иванович приехал! — очень раздельно и отчётливо заговорила она, наклоняясь над больным. — Ты спрашивал его. Хочешь его видеть? — Больной ответил едва внятным мычанием.

— Кого ты ищешь? — опять громко спросила Вера. Она напряжённо вслушалась в бормотание отца и, по-видимому, поняв его, внятно ответила:

— Мама устала. Мама легла отдохнуть. Да, она здорова, она скоро придёт.

Князь, по-видимому, успокоился.

— Хочешь видеть Петра Ивановича? — спросила Вера. Потом она выпрямилась и сделала знак Гарушину, чтобы он подошёл.

— Здравствуйте, князь! — сказал Гарушин, становясь перед кроватью так, что больной мог его видеть. Он увидал его глаза, немного воспалённые, с грустным, добрым и немного недоумевающим выражением. Казалось, он удивлялся и не мог отдать себе отчёта в том, что происходило кругом него. Теперь он глядел на Гарушина и словно что-то припоминал.

— Вам было немножко нехорошо, но вы, Бог даст, скоро поправитесь, — говорил Гарушин. Князь всё смотрел на него. В глазах его стала зарождаться какая-то беспокойная мысль, он заволновался и забормотал. Он высвободил здоровую руку из-под одеяла и протянул её Петру Ивановичу. — Да, да, говорите, я слушаю, — сказал Гарушин. Больной мычал, торопясь и волнуясь.

— Ему это вредно, ему нужен покой! — вступилась сестра.

— Князь! — громко сказал Гарушин, приближая своё взволнованное лицо к лицу больного. — Я верю, что вы поправитесь, но, если бы Бог в неисповедимых путях своих призвал вас к себе, я обещаю вам и клянусь, что я сделаю всё от меня зависящее, чтобы дать утешение и покой вашей семье. Я обещаю и клянусь…

Он видел близко от себя напряжённое лицо больного и его жадные, широко раскрытые глаза. И вдруг это лицо дрогнуло и что-то похожее на улыбку промелькнуло на нем. Здоровой рукой князь удержал руку Петра Ивановича и, делая невероятное усилие говорить, промычал невнятно:

— Виноват… был… простите…

Потом рука его утомлённо упала, он закрыл глаза и опять погрузился в тот сон, среди которого жизнь должна была вскоре перейти в смерть. Когда Гарушин отошёл от кровати князя, он увидал Веру у окна. Она стояла в согнутой позе и, закрывая лицо руками, тяжело рыдала. Она не слыхала приближения Петра Ивановича. И вдруг он заговорил совсем близко от неё.

— Вы слыхали, княжна, обещание, данное мной вашему отцу? Взгляните же на меня и скажите: можно ли так лгать? Теперь мой черёд просить: я был виноват… Простите и вы. Нет, вам не до меня, я знаю, но если одинокий старик, привыкший к горю, дружески протянет вам руку, вы не оттолкнёте её, княжна?

Вера, не веря себе, удивлённо подняла на него заплаканные глаза.

— За что же? — нерешительно спросила она.

— Вера Ильинишна!.. — взволнованно сказал Пётр Иванович. — Только до тех пор человек и жив, пока он чувствует: любит, жалеет, страдает, ненавидит… Не всё ли равно! И я живой человек и благодарю Бога… Про меня говорят, что я зол… Но не бойтесь злого, бойтесь мёртвого, если душа убита, её ничем не воскресишь.

Его голос дрогнул, и по лицу пробежала болезненная гримаса.

— Потерять любимого человека тяжело, но иметь его с собой, положить в него все свои надежды, всю силу своего чувства и убедиться, что этот человек живой мертвец, это страшно!

Он быстро поклонился и весь сгорбленный, с потупленной головой поспешно вышел из комнаты.

Пётр Иванович сидел за обеденным столом, глядел на дверь и нетерпеливо постукивал ножом. Александр вошёл очень медленно, ёжась и потирая руки.

— Что? Озяб? — вызывающим тоном спросил у него отец.

— Мне кажется, что в моей комнате сыро, — сказал Александр Петрович.

— Неужели? Это неприятно. Да у тебя, может быть, желудок не в порядке?

— Нет, я здоров.

Пётр Иванович долго молча глядел в лицо сына.

— Водки не выпьешь? — спросил он.

— Ты знаешь, что я не пью.

— Не пьёшь? А я, вот, выпью.

Александр Петрович уселся поудобнее и принялся есть внимательно и систематично.

— Когда же в Петербург? — неожиданно спросил отец. — Или тебе здесь понравилось? Втянулся в нашу тихую деревенскую жизнь? Что же, я очень рад! Переселяйся совсем, и мне не так одиноко будет. Как? Что?

Александр не отвечал, долго и старательно прожёвывая пирожок.

— Если решишь, можно будет отделить тебе комнаты наверху, чтобы не было сыро, — продолжать Пётр Иванович.

Александр чуть-чуть покраснел.

— Я не люблю твоих шуток, — сказал он.

— Почему шуток? — весело воскликнул старик. — Я говорю серьёзно. Я буду очень рад.

— Не мог же ты забыть, что я женюсь.

— Женишься? — удивлённо спросил Пётр Иванович. — Но ты, кажется, раздумал? Помнится, мы с тобой не сошлись в цене? Ты продавал мне свою свободу и требовал наличными. Сколько ты требовал?

— Столько, сколько ты сам обещал.

— Совершенно верно! Половину. А ты знаешь точно, сколько это составит половина того, что я имею?

— Точно не знаю.

— Так как же это ты пошёл на такое условие? Ведь я мог обмануть тебя! Я мог утаить! Хи-хи-хи!

— Приблизительно я вычислил.

— Ах, да! Вычислил? Вот это ты прекрасно сделал. Не вводи вора во грех! Надул бы тебя старый мошенник, непременно бы надул.

Александр морщился.

— Если хочешь опять делать сцены, то отложи до после обеда. Волноваться за едой крайне негигиенично.

Пётр Иванович сразу переменил тон.

— Я скажу тебе без всяких волнений, наш разговор я обдумал и твоё требование нашёл чрезмерным. Я убеждён, что княжна с удовольствием возвратит тебе своё слово, и таким образом всё кончится к общему удовольствию.

— Не к твоему во всяком случае, — равнодушно сказал Александр и пожал плечами.

— А вот тут-то ты и ошибаешься! — крикнул Пётр Иванович — Я не хочу больше этого брака! Ты знаешь: ведь замужеству с тобой она предпочла бы смерть.

— Ты положительно становишься сантиментальным, — насмешливо усмехнулся Александр Петрович. — Берегись, в твои годы это опасно.

— В мои годы… опасно?.. Ты, кажется, заботишься обо мне, неправда ли? — сказал он с злобной горечью, исподлобья глядя на сына. — Я ждал этого всю жизнь. Все меня ненавидели, и я гордился этой ненавистью, почти любил её. Я ждал привязанности и понимания только от одного человека, и этот человек, — ты! — с горьким смехом закончил он.

— Не прикажешь ли мне объясниться в любви?