Чтение онлайн

Голощекин покраснел и стал оглядываться по сторонам.

– Что? Что ржешь? Пориджа с утра не дали? – проворчал он.

– Ты, Филипп, не представляешь себе, какая это удивительная картина – еврей-матерщинник! – пояснил Сафаров, не обратив внимания на поридж.

– А если армянин? Вот ты, например? – с вызовом спросил Голощекин.

– Я не армянин, – ответил Сафаров.

– А твой отец?

– Отец мой был армянином, – спокойно сказал Сафаров. – А я, наверное, все-таки русский большевик.

– «Наверное»? – переспросил Голощекин. – Ты говоришь, «наверное»?

Вмешался Лукоянов. Всем было известно, что Голощекин недолюбливает Сафарова, тот платил Голощекину такой же монетой, но сейчас их пикирование было не к месту.

– Георгий! – недовольно обратился он к Сафарову, тем давая деликатно понять, что на самом деле имеет в виду Голощекина – декрет о самой угнетенной нации еще не отменили. – Георгий, о праве наций на самоопределение поговорим потом. Давай к делу!

– Ну, вот он пусть и начинает. Рассказывай, зачем собрал, – ответил Сафаров. – В самом деле, не вздумал же ты вместе с Федором всю местную власть арестовать?

– Сейчас, – кивнул Голощекин. – Еще не все здесь. Где твои? – спросил он Лукоянова.

Не успел Лукоянов ответить, как пришли члены коллегии ВЧК Владимир Горин, Исай Радзинский и Яков Юровский. Почти вслед за ними – член президиума исполкома и комиссар по снабжению Пинхус Войков. Через минуту появился еще чекист – Михаил Кудрин.

– Ну, кажется, все здесь, – сказал Голощекин. – Председатель, – обратился он к Белобородову, – начинай!

– Нет, – возразил Белобородов, – это ты начинай. Я открываю заседание президиума в неполном составе. А ты – давай свой основной доклад.

Голощекин задумался на секунду, откашлялся и сказал:

– Товарищи! Прежде всего, я хотел бы сказать о текущем моменте. Как вам всем известно, обстановка сложилась очень сложная. И она гораздо сложнее, чем кое-кому из нас несложно кажется, – он оглядел присутствующих, и все закивали ему в ответ. – Через пять, максимум через семь-восемь дней Екатеринбург будет сдан. Нет никаких сложных сомнений о том, что мы не сможет задержать город. И эту гостиницу, где нам так сегодня уютно и безопасно, будет занимать, скорее всего, кровавая контрразведка адмирала-палача Колчака, а может, его опередит другой палач – генерал Гайда. Поскольку меня не было здесь в последние дни, то, я, как военком, захотел услышать, как идет эвакуация города, государственных ценностей и городского и партийного архивов. Эти сведения важны и будут связаны с теми, которые я сейчас намереваюсь вам, уважаемые товарищи, сообщать.

– Нормально идет эвакуация, – нехотя произнес Белобородов. – Все согласно плану. Но разве исполком теперь ответствен перед военным комиссаром? И ему подчиняется?

Голощекин пропустил реплику мимо ушей и вопросительно уставился на Лукоянова.

– У меня тоже без каких-либо неожиданностей… Все тоже по плану, – сообщил предчека.

– В таком образе, – продолжил Голощекин, – остается один нерешенный, очень важный, и, признаюсь вам, товарищи, болезненный вопрос. Что будем задумывать с Романовым? И с его клевретами?

Ответа он не услышал. Все напряженно молчали и ждали, что он скажет дальше.

– А что по этому поводу, в конце концов, думают в совнаркоме и ВЦИКе? – спросил Сафаров. – Ты для чего ездил в Москву? Чтобы нам сейчас здесь экзамены устраивать? Тебе экзаменовку поручили провести во ВЦИКе, совнаркоме и в ЦК?

– Ну… что по этому поводу думают в совнаркоме и ВЦИКе, и в ЦК! – сказал Голощекин. – Я знаю? А? Я знаю?.. Я виделся только с товарищем Свердловым, а не со всем ВЦИКом. И еще с товарищем Лениным, а не со всем совнаркомом. А Льва Давыдовича увидеть не довелось. Он нам и не нужен сейчас. Пока сами справимся. Без Лёвы.

Он замолчал.

– Обиделся ты, что ли? – заметил Лукоянов. – Ты, Филипп, не тяни кота за хвост! И театра не надо. С чем приехал? Давай, какие там у тебя тайны мадридского двора?

– От товарища Ленина, – уже спокойнее заговорил Голощекин, – я ничего нового не услышал…

– Стой-ка! – вдруг спохватился Белобородов. – От товарища Ленина вчера поздно вечером, то есть по-московскому – рано утром, была срочная телеграмма.

Все удивленно повернулись к предисполкома.

– Что ж ты молчишь? – возмутился Лукоянов.

– Да вот, боялся московского гостя прервать!.. – с легкой усмешкой заявил Белобородов. – Значит так: Ленин требует немедленно «молнией» сообщить о Романовых. Об их состоянии. Уже третий раз за неделю телеграфирует. Говорит, за границей в газетах пишут, будто всех Романовых расстреляли. На этот раз пришла нота из Дании, от королевы – бабушки Николашки.

– А мать его где? – спросил Сафаров.

– В Крыму пока отдыхает, – ответил Лукоянов.

– Ну и что нота? – спросил Голощекин.

– Я и ответил: «Все в порядке, Владимир Ильич. Никто ихних Романовых не трогает. Все живы-здоровы».

– Так… – Голощекин снял свой шлем-буденовку – по привычке, он, как в синагоге, обычно не снимал шапку в помещении. Бережно погладил свою мокрую лысину. – С телеграммой все понятно! Ему и Троцкому не пролетарское возмездие самодержавному палачу хочется. Спят и видят – суд устроить и на нем театр сделать, чтоб все им хлопали. Только как они смогут его провести, для меня лично – большая загадка.

– И что Свердлов? Ведь вы, товарищ Голощекин, наверняка обсуждали с ним главный вопрос, – раздался густой бас Юровского.

– Яков Михайлович, твой двойной тезка, с которым я дискутировал с полдня о том, как решить этот наш непростой и болезненно-политический вопрос, – ответил Голощекин, – сказал мне буквально такое следующее: «Филипп, так и передай товарищам в Екатеринбурге: ВЦИК официальную санкцию на расстрел Романова не дает!»

– Ах, вот как! – живо отозвался Войков. – Официальную не дает! – и так же, как и Шифф, спросил: – А неофициальную?

Голощекин бросил возмущенный взгляд в сторону Войкова.

– Петр! За что ты говоришь? Какую-такую «неофициальную»? Разве может глава советской республики таки еще какую-то другую санкцию давать, кроме как официальной! Это ж тебе таки ВЦИК, а не синагога!

– Понятно! Все правильно! – с нескрываемой иронией согласился Лукоянов. – Рак не рыба – значит, дурак Кандыба. А если рыба не рак, то и Кандыба дурак.

– Что ты хочешь с этим сказать? – подозрительно спросил Голощекин.

– А то хочу сказать, – веско ответил ему Лукоянов, – что отдуваться за все потом придется нам. Здесь. Нас же потом и обвинят во всех грехах. А они там, в Москве, останутся чистенькими.

– Твои предложения? – прищурившись, спросил Голощекин.

– У меня есть предложения, – отозвался Лукоянов. – Но я хотел бы сначала знать, что думают товарищи. Может, услышу что-нибудь более разумное, чем мое предложение.