Чтение онлайн

В воскресенье вечером они с Луизой сидели в «Лафитте» и слушали Леди Лили. Луиза не смеялась, не плакала, ее взгляд был до странности отсутствующим. На мгновение ему показалось, что она не прочь продолжить то, на чем они когда-то давно ночью остановились. Но об этом было только слабое воспоминание. Она не могла выдавить из себя ни единой слезы, ни единой улыбки. Димитровны Кордачовой больше не было, ее славянская душа улетучилась. Осталась только оболочка. Когда они ненадолго остались одни, она взяла двумя пальцами щепотку порошка, насыпала на ладонь и с коротким, всасывающим звуком втянула в нос. И это был не poudre de Perlainpainpain.

Овидий, Орест, Олив, Онесия, Отео, Одалиа, Октав и Олит, скинулись каждый по одной восьмой на залог. И однажды утром дверь Грегора заходила ходуном от знакомых пинков. Нельзя было сказать, что тюрьма пагубно отразилась на Гамбо. Гомес все еще сидит, — сказал он. Это означает, что у него неплохие шансы. В худшем случае он получит год. Что такое год? — заметил он. — За год он может написать книгу. Хотя все еще есть вероятность, что ему дадут условно. В этом случае он не будет писать книгу, а займется чем-нибудь другим. — Тут он загадочно подмигнул. В «Ригби», где особенно по нему не скорбели, его возвращению обрадовались. Просто они там больше любят веселиться, чем печалиться, в этом не было ничего плохого. Гамбо угостил весь бар выпивкой. Даже туристов, случайно там оказавшихся, которые весело выпили за его здоровье.

«Держу пари, — сказал он, — они всегда спрашивают, что же на самом деле произошло в том трамвае».

Почему он называется «Желание». «Трамвай „Желание“». Водитель и пассажирка любили друг друга на конечной остановке? На трамвайных сиденьях? Что произошло во время езды, и как это случилось? На этот вопрос ответит его книга, если он получит год. Водителя будут звать Ковальский, пассажирку Стелла. Ночь будет жаркой. Книга будет называться «Трамвай, конечная остановка».

Луиза будет одета, как Стелла из фильма, и будет продавать книгу возле трамвая.

«Ах, — вздохнул он чуть позже, поняв, что его последний порыв не произвел на Градника сильного впечатления. — Мне не хватает идей. Это скверно, очень скверно».

Они ехали в Билокси. В открытые окна врывались волны горячего воздуха. Иисус не хотел играть. Он был трезв, тяжело дышал. Луиза сидела, забившись в угол на заднем сиденье. Г. и Г. обсуждали возможность получения Ористидом Ланьяппе условного срока. Гамбо предложил Грегору позвонить той светловолосой, которая к нему приезжала. В основном ночью, но, случалось, и до полудня. Иногда еще забегала, в экипировке для бега. Гамбо все видит, Гамбо все знает. Грегор закурил и посмотрел на проносящийся мимо прибрежный пейзаж. Он вспомнил поездку к дельте реки вскоре после приезда. Они втроем сидели на переднем сиденье «бьюика» Питера. Сбалансированный чеснок. Гамбо сказал, что видел ее в суде. С папкой под мышкой. Может быть, с его папкой. Она вполне бы могла помочь. — Заткнись, — бросила Луиза. — Что я такого сказал? — спросил Гамбо. Иисус постанывал. Ему было жарко, его одолевала жажда. Гамбо останавливаться не хотел. Пререкались до Билокси.

Там они уселись на пляже между поджаривавшимися телами. Иисус принес две упаковки пива от оптовика. Наступил вечер, и купальщики начали расходиться, а они все еще там сидели. Тут Иисус начал играть. Вдруг вытащил из кармана губную гармонику и пробежал по ней губами. Он был сам по себе, никаких музыкальных заказов от клиентов принимать не желал. Играл для себя. И еще, быть может, для океана, который, не переставая, выплескивал волны на песок. Песок был горячий, с океана дул ветер. Грегор лежал на спине и смотрел, как медленно темнеет безбрежное небо. Луиза внезапно поднялась и пошла навстречу волнам. Она уходила все дальше и дальше, потом они увидели, как она взмахнула руками и потеряла равновесие. Г. и Г. бросились в воду и вытащили ее на берег. У Гамбо потемнело лицо. — Ты опять за старое! — Закричал он, — опять! И коротким ударом тяжелой ладони отвесил ей затрещину. Луиза опустила голову, мокрые волосы закрыли ей лицо. Иисус заиграл дальше.

На обратном пути Гамбо попытался поднять настроение. — Жизнь и так грёбаная, — сказал он, — а мы сами делаем ее еще хуже. Он врубил радио и начал громко подпевать. У Иисуса теперь был с собой бумажный пакет, а в нем бутылка. Он рассказывал о музыканте, с которым играет. — Не хуже меня, — заметил он, — когда я играю трезвым. Когда оба в ударе, то понимают друг друга с полуслова, Иисус играет на басах, и тот никогда не перебивает, иногда только, на дёрти-тонах, но стоит ему взглянуть, сразу сдает назад. Блюзовые тоны он играет один, никого и близко не подпускает. — Джазмены, — сказал Гамбо, — последние представители американской богемы. Писатели слоняются по университетам и преподают запятые. Восклицательные знаки, — подумал Грегор Градник, восклицательные. И исследуют меланхолию. Художники малюют портреты на Джексон-сквер. Таких, как Теннесси Уильямс, больше нет. Чтобы запахло духами, виски, мочой и кровью. Один Иисус еще творит, и плевать ему на этот университет. Иисус согласился: точно, плевать.

Они пересекали озеро Пончартрейн по низкому, страшно длинному мосту на деревянных сваях. С обеих сторон была нескончаемая темная вода, ночь, Луиза спала, Гамбо, наконец, замолк. А Иисус играл.

Но когда потом они въехали по эстакаде в город, ситуация снова обострилась. Гамбо начал объяснять, что собирается вместе с братьями и сестрами открыть ресторан, где будут готовить гамбо, джамбалайю, крабов, креветок и всякое такое. Возможно, самый многообещающий план испортила Луиза, которая мгновенно проснулась. Луиза. Она эту жижу готовить не будет. И подавать тоже. — Какую жижу? — спросил Гамбо. — Ту, что воняет рыбой, вонючую. — Гамбо на нее заорал. Луиза заверещала. Иисус бросил в окно пустую бутылку. Гамбо остановил машину. — Хочешь, чтобы меня замела полиция? — завопил он. — Ты, черный ублюдок! Иисус открыл дверь и вылез прямо в поток несущихся и сигналящих автомобилей. Шагнул к водительской двери. — Больше никогда, Гамбо, — сказал он, — никогда. Гамбо нажал на газ и отъехал. Потом передумал и попытался дать задний ход. Скрежет тормозов, вой сирены, приближалась полицейская машина.

«Проклятье! — буркнул Гамбо, — мне-таки придется написать эту книгу».

Той ночью он мучительно ощущал присутствие рядом с собой другого тела. Слышал дыхание, нежные слова, знакомый голос. Кто-то сидел на постели и что-то ему говорил. Это была женщина, старая женщина, от всего ее существа исходило что-то, проникающее прямо в душу, от чего сжималось сердце, что-то теплое и доброе, и в то же время смутное и тягостное. Он понял, что должен что-то сделать, должен. — Мне пора, — сказала женщина, сидящая на постели. И он похолодел от единовременности далекого и близкого, знакомого и незнакомого, благого и мучительного; его тело распалось на частицы и парило в пространстве, теперь это были разом и тело, и душа. Он вскочил на ноги, и женщина исчезла. В комнате остался только ее голос. Он его все еще отчетливо слышал. Это был голос матери.

Было четыре утра.

Заснул он с трудом, спал тревожно. В шесть зазвонил телефон. На другом конце раздался встревоженный голос Анны. — Боюсь, что приехать не смогу, — сказала она. — Мы отвезли маму в больницу.

Когда?

Два часа назад.

Грегор?

Да.

Ты еще здесь?

Да. Ты веришь в то, что…?

Что?

Ничего.

Над городом навис купол раскаленного неба. Лето застыло, воздух застыл, пульсирует влажная жара. Небесный купол пропитан влагой, духотой, которая проникает в поры кожи и зловонно сочится из них. Грегор Градник лежит на кровати, прислонясь к сырой стене, и смотрит на большие лопасти, которые, равномерно жужжа, вращаются над его головой. Кондиционер с хрипом выпускает в комнату струи теплого, влажного воздуха. Улица пуста, на другой стороне сидит на ступеньках молодой чернокожий и неторопливо выдувает из какого-то инструмента свою незримую историю. Напротив, в призме желтого света двигается Стелла. Она в одной комбинации, открывает и закрывает окно, он видит, как открывается рот, но не слышит ее голоса. Мужчина в майке, с татуировкой, встает, раздраженно открывает окно и заливает в себя банку пива. Майка прилипла к телу, он весь вспотел. Оба мокры от пота. Из щели под кухонной дверью высовываются и потом медленно исчезают усики-локаторы Грегора Замзы. Исчезнуть должен был бы и Грегор Градник, исчезнуть отсюда раз и навсегда, скрыться возле какого-нибудь холодного альпийского озера. Он не может, не хочет вставать, видит, как струйка пота стекает вниз по животу на разбросанные бумаги с размазанными выписками. Над городом навис купол раскаленного неба. Влажный воздух пульсирует, жара плывет, лето застыло, история остановилась.

Ветра нет и в помине, колокол неподвижен. Невидимая тяжесть, как крышка, давит на окрестности. Туристы вытирают потные лица, вокруг ни облачка. С болот тянет неуловимо сладковатым воздухом, медленно течет река.

В середине утра мимо окна проходит Боб. Тиранозавр Рекс слегка накачан. Мощное тело несут хлипковатые ноги; мускулы на плечах и руках, рукава на которых высоко закатаны, напряженно играют. Вечером на пороге паба лежит, похрапывая, пес Мартина, и его похрапывание вместе с многими другими звуками сливается в музыкальную тему, откуда-то доносится джазовая фуга.