Настенька и ее цветочек аленькой
Шрифт:
– Сестрички мои родные, срам-то какой! – умоляю я Марфушку с Грунюшкой не делать этого. – Пока наш батюшка не вернулся-не возвратился, побойтесь Бога такие оргии устраивать. Не позорьте Христа ради наш род купеческий славный ради славы дешёвой и мимолётной.
– Не тебе нас жизни учить, Настенька, – отвечает мне Марфа. – Что ты знаешь вообще? Сидишь целыми днями в тереме своём за шитьём да вязанием. В наше время дева должна быть современной и независимой. Только так она встретит прынца богатого да заморского. А с твоими-то умениями и талантами ты себе найдёшь только Ванюшку-дурака. Ванюшку, слесаря с завода ликёро-водочного.
Насмехаются так сестрицы надо мной, только всё тревожнее и тревожнее мне становится.
Не понять мне сестриц родных, словно матери у нас были разные…
Чем же им Ванюшка-слесарь не угодил? По мне так с любимым и рай в шалаше, лишь бы был он мне мил да пригож. Чтобы сердечко моё трепыхалось от одного его имени и облика молодецкого.
Да только дожила я до восемнадцати годков, а всё не встретила того единственного суженого, который смог бы сердечко моё растопить да разморозить.
Но является ко мне каждую ночь во сне образ диковинный да жаркий. То ли человек, то ли зверь лесной… Подминает моё тело белое под себя, клыки свои острые вонзает в плоть мою дрожащую, и сладко мне и больно от ласк его диких. Вонзает елдак свой огромный да зазубренный в мою целку, рвёт её в кровь, воли меня лишая… Всё сильнее огонь во мне разгорается, сладость и похоть во мне разливаются.
Ноги мои дрожат, лоно пылает, не могу дышать я под диким телом звериным, да только и жить без него не могу более… И каждое утро просыпаюсь только с одной мыслью: поскорее бы вечер, и снова я усну, и снова явится ко мне во сне чудо диковинное, чудо лесное ненаглядное, распалит мою плоть девичью.
День за днём так проходят. Жду я не дождусь своего батюшку, страшно мне и дико становится, что не увижу я его более…
Только вот я слышу сигнал его джипа во дворе, не чуя ног от радости выбегаю на свет Божий, бросаюсь на грудь своему батюшке! Приехал мой родной! Вернулся мой отец любимый!
Привёз нам батюшка короба подарков заморских: тут и сыры вонючие санкционные, и колбасы сыровяленые, и туфельки да платья люксовые, запрещённые. Глазки горят у моих сестричек алчно, разбирают они подарки, друг у друга из рук рвут, только робко я стою в углу, глазки в пол потупив.
– Вот тебе зеркальце волшебное айфон шестнадцатый, – достаёт батюшка коробочку заветную, протягивает её Грунюшке. – Вот тебе самотык французский, на Елисейских полях купленный, – отдаёт он подарки сестрице средней, и бежит она скорее в свою светлицу со своими новинками забавляться, играться да подписчикам их показывать.
– Вот тебе гимп заморский аглицкий, – ввозят тут в терем наш огромную клетку, а в ней сидит молодец статный да ладный. Волосы длинные да кудрявые. Взгляд синий обжигающий, как море-океан бескрайний. Только на цепи, да с кляпом во рту. – Нашёл я его для тебя в землях аглицких. Будет он все твои желания да прихоти исполнять, – дарит батюшка с этими словами Марфушке раба её личного. Раба персонального.
Только я одна стою в уголке без подарка.
Да и не нужно мне ничего, лишь бы батюшка мой домой живой вернулся!
– Ну а тебе моя доченька, ну а тебе моя Настенька, привёз я подарок заветный. Привёз цветочек аленькой, – молвит он так и достаёт из-за пазухи, из-под пиджака своего Хуго Босс, тряпицу шёлковую.
Разворачивает её, и оказывается в ней цветочек аленькой. Аленькой, красоты невиданной. Озаряет он всё вокруг светом своим неземным и красотой, и чую я, как сердечко моё начинает трепыхаться в груди моей от томления сладкого, сладкого да неведомого…
3
Беру я цветочек аленькой в свои руки белые, обжигает он меня до костей, ярким светом сияет. Сладкие грёзы во мне пробуждает. Смотрю я на него, не могу очей отвести.
Хочется мне его поцеловать своими алыми губками. Приласкать каждый лепесток нежно-шёлковый.
– Спасибо тебе, батюшка, – бросаюсь я на шею к своему папеньке. – Исполнил ты мечту мою заветную, девичью, привёз мне цветочек неведомый.
– Ничего мне для тебя, моя любушка, не жалко, – молвит мне тут мой отец с печалью в голосе, только вижу я, что грусть-тоска его съедают.
– Скажи мне, батюшка, отчего ты такой невесёлый? – допытываюсь я у него.
Только качает головой в ответ мой папенька, молвит голосом тихим и ласковым:
– Иди, моя любимая доченька, ни о чём не заботься и ни о чём не думай.
Послушалась я батюшку, пошла в свою светёлку. Смотрю на свой цветочек аленькой, налюбоваться им всё никак не могу.
Приходит тут ко мне моя сестра Марфушка, приводит своего гимпа верного.
– Смотри, Настенька, какой у меня раб есть, – показывает она его мне, хвастает. – Не чета холопам нашим чумазым да неумелым. Любые мои желания и прихоти исполняет.
– Какие такие желания? Принести чего, али подать? Это и наш любой дворовой сделает.
– Ну и дура ты, Настенька, – скалит зубы тут на меня моя сестрица, хохочет. – Восемнадцать лет уже, а совсем как дитя малое, неразумное. Говорю я тебе про желания девичьи, самые потайные да заветные.
– Зачем тебе такой мужик нужен? – спрашиваю я свою сестрицу старшую. – Ведь написано в Домострое, что муж – это голова, а ты на цепи его держись, как пса паршивого.
– Вот ещё, про Домострой вспомнила! Окстись, Настенька! Сейчас женщины сами себе хозяйки давным-давно, и у каждой должен быть свой собственный раб в услужении. Вот тебе мой Домострой от Марфушечки! – топает она своей красивой ножкой полной в туфельке Маноло Бланик бесценной, за несметные богатства в тридесятом царстве купленные.
А её гимп об её ножки трётся, как кот ласковый, язычком своим облизывает.
– Зачем мне муж нужен, чтобы мной понукать? – усаживается Марфушка в кресло глубокое бархатное. – Мужик только для того и надобен, чтобы приносить мне наслаждение и радость, и не для чего более.
Расставляет она свои ноги широко-широко, задирает юбку свою атласную от Диор, и командует громко рабу своему аглицкому:
– А ну иди ко мне! Отлижи у меня хорошенько, да пожарче и понежнее!
Подбегает к ней гимп на четвереньках, как собачонка, утыкается ей своим ртом и носом в срамное место, начинает ей лизать и нализывать дырку её, а я стою, не в силах взгляд отвести, вся пунцовым цветом наливаюсь.
Вот про какие желания потайные девичьи Марфушечка речь вела!
– Видано ли такое дело, сестрица, чтобы мужик по первому твоему зову все твои похотливые да срамные желания исполнял! – отворачиваюсь я в великом смущении, а моя сестрица понукает своего раба, ножку белую ему на плечо ставит, и командует только голосом томным и сладким:
– Да, да глубже давай! Да пожарче! Да побыстрее, – бёдрами своими мясистыми подмахивает, а гимп и рад нализывать, язычок только быстро-быстро в мокрой щёлке мелькает.