Чтение онлайн

Когда меня спрашивают, как можно защищать тех, кто обвиняется в чудовищных преступлениях, я часто отвечаю, что редко считаю преступление отдельной личности столь же отвратительным, как преступления системы, творящиеся год за годом в отношении многих людей. И когда темнокожего заключенного наконец освобождают из гетто, мы знаем, что война продолжится, потому что несправедливость, помноженная на несправедливость, порождает гнев, результатом которого является преступление. И в той же мере, в какой общество угрожает своим отвергнутым членам, оно представляет угрозу для просвещенных слоев. Такой хаос называется революцией.

Нас с самого начала учили не питать гнев к окружающим. «Не смей злиться!» — таким было сердитое предостережение, которым нас обманывали и которым мы, в свою очередь, обманываем своих детей. С самого раннего, невинного детства нашу психику программировали против гнева — своего и чужого. Тем не менее если не сдерживать его и не иметь безопасного способа высвободить, можно сделаться неврастеником, получить физическое заболевание или обернуть свой гнев против себя, что может окончиться депрессией, в том числе суицидальной.

Человек, который не способен испытывать гнев, в чем-то неполноценен. Чаще всего ему все равно. Когда нас оскорбляют или обижают, тут же приходит гнев, чтобы подготовить нас к бою и помочь выжить. Но это наш гнев. Он принадлежит нам по тому же праву, по какому мы владеем своими чувствами. Их нельзя безрассудно изливать под влиянием момента. Если бы речь шла о картине, написанной красками, на ней в этом случае вряд ли можно было бы что-либо разобрать. Но если краски эмоций вначале распознать, а затем умело, с душой наложить, то можно создать шедевр. Картине требуются все оттенки — от черного до белого — и все цвета, относящиеся к изображенному на ней. Я не имею в виду умеренность и сдержанность, а говорю об умении искренне выражать эмоции с изящностью и мастерством высокого художника.

В зале суда гнев на несправедливость позволяет мне противостоять оппоненту — обычно крупной корпорации или государству, несправедливо преследующему своего гражданина. Я благодарен своему гневу. Если бы не его энергия, я мог бы сидеть в тихом кабинете юридической фирмы и писать смертельно скучные контракты или рыться в пылящихся на полках книгах. Тем не менее в начале карьеры гнев много раз побеждал меня. Я уже говорил то, что известно всем: нам не нравятся сердитые люди. Но точно так же мы не доверяем людям, которые остаются безучастными, когда следует сердиться. Что бы мы подумали о мужчине, спокойно жующем жвачку, в то время как его жену насилуют? Что бы мы подумали о человеке, постоянно подвергающемся оскорблениям и не имеющем смелости постоять за себя? Гнев допустим, только если он ограничен рамками общественных правил.

В суде мы сталкиваемся со свидетелями, являющимися откровенными, проплаченными лжецами. Я видел, как на свидетельское место поднимались эксперты — облаченные в мантию авторитетности, с безупречными послужными списками. С видом непогрешимых праведников они изливали на присяжных ушаты помоев. Дело не в том, что они лгут и тем самым зарабатывают свои огромные гонорары, а в том, что пользуются незнанием простодушных присяжных, которые почтительно слушают, потому что эти эксперты занимают почетные места в научном мире. Это профессиональные свидетели, научившиеся смотреть на присяжных добрыми и любящими глазами, которые могут обмануть даже самых проницательных. Но и это хорошо замаскированное лицемерие открылось бы суду, продолжай они давать показания на протяжении длительного времени. Но пока они занимают свидетельское место, они могут обмануть присяжных — и делают это.

Я вижу много достойных людей, которых эти хорошо оплачиваемые мошенники лишают права на справедливость: детей, страшно искалеченных при родах вследствие преступной халатности, женщину, потерявшую зрение из-за некомпетентности хирурга, и толпы травмированных людей, которым отказывают в компенсации, потому что страховые компании нанимают подобных шарлатанов, раз за разом кормящих злостной ложью простодушных присяжных. Их чванливая претенциозность и намеренно лживые показания всегда раздражают меня, иногда почти до предела.

Но если мы в гневе атакуем этих лукавых, избегающих истины людей до того, как полностью разоблачим их ложь, мы проиграем, потому что даже если мы знаем правду, то присяжным она неизвестна. Пусть нас раздражает фальшь показаний свидетеля, но присяжные видят в нем авторитетного человека, и наш приступ гнева кажется им мстительным ударом побежденного человека, у которого не хватает благородства признать свое поражение.

Пока само судебное свидетельство раздражает слушателей, мы должны направлять энергию нашего гнева в другое русло. Мы не отрицаем его существования. Мы ощущаем его, но перенаправляем свой гнев на хорошо продуманный перекрестный допрос с точно поставленными вопросами. И только когда лжец наконец разоблачен, наступает время выразить свой гнев. Я утверждаю, что нельзя нападать на свидетеля, пока к этому не готовы присяжные. Тогда мы должны выполнить свою работу эффективно, четко и элегантно.

Аристотель говорил: «Мы отдаем должное человеку, который выражает праведный гнев в отношении уместного человека и делает это должным образом, в надлежащий момент и на протяжении нужного времени». Этим сказано все.

Но как же перенаправить гнев, который нельзя излить, когда вздумается? Мы живем вместе с ним. Иначе мы не могли бы с ним справиться. Я разговариваю со своим гневом. Могу сказать себе: «Привет. Я тебя чувствую и уважаю, и, если ты немного потерпишь, я или выпущу тебя в нужный момент, или превращу твою энергию во что-то полезное или даже великое. Потерпи». Это способ осознать силу гнева, к нему нужно относиться заботливо и уважительно. Без него я не испытывал бы того возмущения, которое побуждает меня искать справедливость.

Гнев означает, что мне не все равно. Это оружие из моего арсенала, но, как и любое оружие, он может быть смертельно опасным, в том числе и для своего хозяина.

На войне не всегда побеждает сильнейший. Вспоминаю американскую Войну за независимость: британских солдат, прекрасно вышколенных и вооруженных, британский флот, контролирующий порты и морские просторы, и американских повстанцев — сборище плохо обученных новобранцев, отказывающихся принимать существовавшие в то время правила ведения боя. Сила часто бессильна.

Соединенные Штаты были сильнее Вьетнама, но не выиграли войну, а наши текущие войны ставят под сомнение могущество силы. Я часто входил в зал суда, где противная сторона в лице корпорации была представлена множеством адвокатов и их помощников, предъявлявших горы улик на самом современном демонстрационном оборудовании. Они устраивали шоу и засыпали судью бесчисленными ходатайствами, подкрепленными авторитетными справками. Но они не побеждали.

Эндемическая сила имеет собственные ограничения: тенденцию к бюрократизации. Часто ее правая рука не ведает, что творит левая. У чиновников есть своя структура власти, внутри которой они воюют друг с другом. Они часто не в состоянии принять своевременное решение, а то, которое принимают, не всегда полностью обдуманно и понято. Нередко легкая кавалерия может выдвинуться и завязать боевые действия, пока основные силы решают, что делать.

Мы можем увидеть, как решения спускаются сверху, на примере дела об увечье против крупной инвестиционной компании, которой в конце концов приходится выплатить компенсацию. Дело курирует юрист из главного офиса, который не является самостоятельным лицом, и потому обращается за решением к начальнику. Нередко в крупных гражданских делах начальник сам вынужден получать разрешение у вышестоящих менеджеров. Поэтому адвокат, представляющий дело в суде, принимает решения на основе указаний, которые передаются вниз по бюрократической лестнице. В своей адвокатской конторе этот адвокат при ведении дела вынужден полагаться на советы состоящих в штате подхалимов, которые могут его обеспечить (а могут и не обеспечить) полной информацией. Сила часто мешает самой себе.