Чтение онлайн

— Гарамонд, можно спросить?

Радингленский хранитель кивнул.

— А что… что вы делали тогда, двенадцать лет назад, когда Мутабор объявился?

— Летописи вел, — сумрачно ответил Гарамонд, — Хранителем был мой отец, он тогда погиб, защищая город, и даже не успел передать мне пост. Меня же и посвятили только этим летом. Думаете, иначе я бы допустил такое?

— Он что, один был против этих… и никто ему не помог? — удивился Лева. — А Конрад?

— Давайте об этом не будем, — торопливо сказал Гарамонд. — Напугать можно кого угодно. Даже дракона. Ступайте, Лео. Насколько мне известно, в Гильдии Хранителей гномов никогда не было, но мне почему-то кажется — у вас все получится очень неплохо… Только…

— Ну что? — подскочил Лева.

— Не сердитесь на королеву, — неожиданно сказал Гарамонд. — Мне показалось, что вы не придаете значения тому, что Ее Величество очень беспокоится за принцессу Лиллибет…

— Не придаю, — отрезал Лева. — Не время!

— А вы не думайте, что все такие, как вы, — посоветовал Гарамонд. — Не все такие. Ну, удачи.

Лева на миг остолбенел, но решил подумать обо всем потом. Когда время будет.

Входить в зеркало было — как в Темную воду озера, только почему-то поставленного на попа: прохладно, но приятно. Лева сунул вперед руку — по зеркалу пошли круги. Он даже на всякий случай придержал вновь обретенные очки, чтобы не уплыли. Зеркальная гладь с легким плеском сомкнулась, силуэт Гарамонда исчез. Лева встряхнулся и огляделся.

— Мама дорогая! — вырвалось у него. Эту позолоту и мрамор он прекрасно узнал даже сквозь изумрудные стекла.

А ведь где-где, а тут статуи просто кишмя кишат, мрачно подумал он и двинулся вниз по лестнице.

Разучивать с листа незнакомую музыку, в которой к тому же недостает главной партии — все равно что пазл складывать без картинки на крышке. Это Лиза поняла на пятой минуте репетиции. Пазл получался мрачнее некуда — в черных, синих, фиолетовых, бурых тонах. Если бы у обрывков мелодий, которые она слышала, был цвет, то именно такой.

Но, по крайней мере, репетиция началась. Надо же, от Саблезубой не только гипноз бывает, но и польза! Как только все — и дети, и взрослые, — потрясенные зрелищем Конрада поверженного, вернулись в зал, Лиза тяжко вздохнула и безнадежно двинулась к сцене, как осужденный на плаху. Правда, слушаться никто ни за что не будет, но…

Но тут Ульяна Сергеевна, педагог со стажем, взяла дело в свои наманикюренные когти. Она оттерла Лизу в сторону и громко сказала именно то, что только что подумалось Лизе: «Тебя, Кудрявцева, все равно никто не слушает. И Алину Никитичну тоже. — Она победоносно оглянулась на нахохленную Паулину, которая сидела на отшибе и молчала в шаль. — Так дело не пойдет, Виктор Александрович нами очень недоволен». Паулина на это ничего не ответила и даже заплаканные глаза опустила.

Выходит, теперь Саблезубая мощнее и главнее? Все с ног на голову…

А Ульяна Сергеевна между тем провозгласила совсем уж неожиданное: «Дай-ка я сама». Лиза и ойкнуть не успела, как вся разношерстная музыкальная толпа уже не ерепенилась, а сидела по креслам ровными рядами. Пересчитанная по головам и занесенная в алфавитный список — чтобы перекличку проводить. Надутая, но не очень. И даже более или менее рассортированная по музыкальным инструментам — отличить духовые от струнных Саблезубая сумела. На этом, правда, её музыкальная эрудиция и кончилась.

«А где у нас дирижер? Кто дирижер? — в сотый раз настойчиво спрашивала она, сверяясь со списком. — Дирижер кто? Тихонов Миша, ты?» Лизе не сразу удалось до Саблезубой докричаться и объяснить, что камерному оркестру дирижер не обязателен и его роль исполняет солист или первая скрипка, он же концертмейстер. Это в мозгу у Ульяны Сергеевны решительно не укладывалось, и дирижера она начинала искать снова и снова. Высокий валторнист Миша ожесточенно отказывался. Наверно, Саблезубая к нему так прицепилась, потому что он из всех в зале самый взрослый, подумала Лиза и оглянулась. Не считая загадочной Маргариты. Которая в пересчете по головам не участвовала, а села с краешку где-то в десятом ряду, натянула ворот свитера на подбородок и притихла.

— А кто солист-то? — осторожно, а вовсе не дерзко спросил кто-то из духовых.

— Я, — твердо ответила Лиза, сделав шажок вперед. И не стала добавлять про Изморина. Не стала — и все. А то начнется неизвестно что, потому что кто их знает, как музыканты теперь к Изморину относятся — он же у них на глазах дракона в мальчика превратил.

Возражать насчет солиста, как ни странно, никто не стал, хотя скрипачей было несколько.

Пока Саблезубая всех строила, Лиза натянула рукава Лёвушкиного свитера до кончиков пальцев и, щурясь в полумраке до головной боли, разобрала ноты. Неужели Изморин не понимает — светло должно быть и тепло, иначе играть невозможно?! Пойти ему сказать? Паулину спросить? Так Паулину теперь, похоже, вообще никто за человека не считает.

Шесть первых скрипок. Пять вторых. Три альта. Виолончель, видимо, одна — солист. Контрабас. Две флейты. Два гобоя. Фагот. Две валторны. Кларнет.

— Ну, Кудрявцева, что у тебя там? — обернулась Саблезубая. Голос у неё был снисходительный и самоуверенный, будто Ульяна Сергеевна всю жизнь не английский преподавала, а музыку. Лиза слабым голосом перечислила состав, умолчав про виолончель, чтобы не будоражить музыкантов. Саблезубая во всеуслышание огласила список, как герольд на рыночной площади, и те, кто оказался не у дел, повскакали с мест с явным облегчением. Для великого музыкального произведения не пригодились, разумеется, ни органист Федор, ни вокалистка Яна.

Кроме них лишними оказалось ещё шестеро: хорошенькая, как сильфида, белокурая арфистка, назвавшаяся Анютой, — с виду лет десяти, два скрипача, оба Сережи, один тонкий и в веснушках, как у Лизы, второй толстый и с челкой; сероглазая пианистка Маша, отчаянно хлюпавшая носом, похожий на боровичок баянист Руслан, и то и дело чихающий Андрей, который назвался барабанщиком и одет был так, что мог сойти за младшего братишку Кости Конрада, — в широченные спадающие штаны и куртку, разукрашенную черепами и костями, Вся эта братия расселась в задних рядах, и малыши немедленно зашушукались.

— И имейте в виду, — воззвала к лишним Саблезубая. — На перемену пойдете вместе со всеми, и никаких «можно выйти», а пока что-бы я вас не видела и не слышала! Репетировать будем как в школе, — преувеличенно бодро командовала она, повернувшись к оркестрантам. — Сорок пять минут работаем, десять минут перемена. И перекличка. Всем понятно?

— А у нас дома в школе уроки по сорок минут, — дерзко буркнул Миша.

— А ты здесь не дома, — оборвала его Саблезубая. — Вот вернешься домой, и там будешь выступать сколько душе угодно, а сейчас быстренько доставай свою трубу.

Миша нахмурился, но смолчал.

Саблезубая отстегнула с запястья тускло блеснувшие часики и привычным учительским жестом положила их перед собой — на Лизин пюпитр. Через сорок минут все имели возможность убедиться, что часы эти умеют пищать самым что ни на есть гнусным голосом.

— Ну, Кудрявцева, начинай, — Саблезубая подтолкнула зазевавшуюся Лизу и сунула ей черный футляр.

Деваться было некуда — оркестранты уже щелкали замочками футляров и настраивались.

— А партия? — напомнил, глядя мимо Саблезубой на Лизу, глазастый кларнетист Яша, который жаловался на сквозняки.