Чтение онлайн

Лишние и хворые тоже потянулись к выходу. Ну Паулина дает, мельком подумала Лиза. Театр по ней плачет. А ножки мы тут все скоро вытянем. То есть протянем.

Паулина нахохлилась в кресле и прикрыла глаза.

— Ну, мне лично кажется, что у вас сейчас откроется второе дыхание, но… Надо следовать инструкциям Виктора Александровича, — провозгласила Саблезубая. — Перерыв так перерыв. Алина Никитична, имейте в виду — чтобы никаких вольностей! Двери в основное здание запереть, и никому из фойе ни шагу. Буфет тут, туалет тут, чего им ещё надо? Ах, ладно, сама все сделаю, так надежнее! — Чуть не сбив Лизу с ног, Саблезубая на рысях вынеслась из зала со связкой ключей наперевес, и, пока никто не рассосался по гостинице, поспешно заперла обе двери, ведущие из концертного корпуса в основное здание, после чего маршевым шагом вернулась в зал. Паулина посмотрела ей в спину с неприкрытой ненавистью.

Цапайтесь-цапайтесь, злорадно подумала Лиза и тоже двинулась в фойе. Раздрай во вражеских рядах — за неимением лучшего большой подарок. Это она ещё прошлым летом уяснила, когда колдуны из шара вырвались и тоже сразу цапаться начали. Плотно прижимая пачку нот под мышкой, Лиза остановилась посреди фойе на шахматных мраморных плитах и покрутила головой. Кто вяло бродил взад-вперед, пытаясь согреться, кто кучками дремал на диванах, кто в который раз прижимался хлюпающим носом к плотным шторам, за которыми были глухие жалюзи, а за ними, кажется, ещё и тонированные стекла. Со второго этажа, из разгромленного буфета, доносились приглушенные голоса, брякание и звякание, но там, похоже, уже подъедали последнее. В воздухе по-прежнему светились те же белые шары, и теней от них было больше, чем света, а пальмы казались покрытыми не то плесенью, не то инеем. Но, в принципе, прочитать партию можно.

«Нет, одной мне нипочем не разобраться!» — Лиза поудобнее перехватила ноты и решилась:

— Эй!

По фойе разнеслось эхо. Несколько человек обернулись.

— Эй, а кто-нибудь в композиции понимает? — робко спросила она в недоверчивые усталые лица.

— Ну, я, — рядом с Лизой неизвестно откуда возникла Маргарита. Опять она!

— А… а больше никто? — ляпнула Лиза. Настороженная Маргарита насторожилась ещё больше и покосилась на пачку нот.

— А чем я тебе не подхожу? — процедила она, подозрительно сощурившись.

— Нет, я так… я вообще… — Лиза вконец стушевалась. Почему-то советоваться с человеком, который сидит возле Паулины как пришитый, совсем расхотелось.

— Ты скажи, помочь чем? — голос у Маргариты был холодный.

А вдруг она теперь шпионить за мной будет? Зря я на рожон полезла, расстроилась Лиза.

— Нет… я сама… спасибо большое… я ещё поспрашиваю… я пойду лимонаду… — забормотала она и, напустив на себя деловитый вид, направилась к лестнице на второй этаж. Потом обернулась — непонятная Маргарита куда-то делась, вот и хорошо, вот и замечательно, не надо нам никакой Маргариты, мы сами.

Лиза ушла в угол, на толстый плюшевый диванчик, воровато огляделась, разложила на сиденье пачку нот и стала просматривать свою партию. А потом вытащила из середины один- единственный листок.

Это была очень красивая музыка, несказанно красивая и несказанно тоскливая. Соло для виолончели — Лиза определила это даже по нескольким строчкам, косым летящим почерком записанным на нотном листке. Но главное было в другом. От этой музыки все казалось неважным, и все прочие звуки стихли, и те, кто бродил по холлу, стали как смутные тени. В этой музыке было все — и тяжелые свинцовые волны, взбегающие на гранит, и пронизывающий до костей ветер, и неосвещенные улицы, и тёмные окна домов, и крысиные полчища, и все- таки эта музыка была красивой.

Виолончель неторопливо, вкрадчиво рассказывала о вымершем городе, о том, как воет ледяной ветер в ущельях пустых улиц, ворожила, кружила, как поземка, как пыль, город молчит, и нет никого, никого, и никогда уже не будет… Мурашки побежали у Лизы по спине, когда она поняла, что где-то здесь вступает скрипка, её скрипка, ну да, ну конечно, вот отсюда и начинается моя партия.

А низкий голос виолончели пел сначала негромко и печально и как будто даже спокойно — вот видишь, город мертв, все уже произошло, ничего не поделаешь, и вдруг взлетел, взвыл и заметался, как взбесившаяся каменная нечисть, загремел железом крыш, грохнул настежь распахнутой дверью в дом, где никто уже не живет. И где-то рядом тоненько заплакала скрипка, заскулила, как потерявшийся щенок, закричала, как живой человек, надрывно, отчаянно, пронзительно, а виолончель глумливо смеялась — да, да, плачь, так и будет, так и есть.

Черные ноты мельтешили перед Лизой, и её затягивало в этот обрывок партии, как в болото. Она не могла отвести глаз от исписанного листка — взгляд притягивало, как магнитом, он примерзал, как тогда к серому экрану, на котором появился Изморин, и вот застыл на какой-то черной черточке, линейке, почему-то проведенной с очень сильным нажимом…. Да нет же, она растет, она превращается в черную щель, а щель — в колодец тьмы, и Лиза падает туда, и уцепиться не за что… падает в пустоту, в темноту, тошнотворно медленно, не чувствуя ни рук, ни ног…

Лиза стояла посреди пустого города, кажется, на Большом проспекте, неподалеку от площади Льва Толстого… но теперь окрестности было почти не узнать — от некоторых домов остались только развалины, похожие на острые черные зубы, и посмотреть в сторону Филинского дома Лиза не решалась. А если бы и решилась, все равно вряд ли бы что увидела в навалившихся на город холодных сумерках. Как она здесь очутилась? Лиза испуганно озиралась, потом прислушалась. Было тихо, ужасно тихо, только ветер слабо шуршал где-то в переулках да в темноте над головой поскрипывало распахнутое окно с выбитым стеклом. И под ногами тоже хрустело разбитое стекло… а может, лед. И Лиза вдруг поняла, что она совсем одна посреди пустого города, никого больше нет, и это не радингленский морок, это все по-настоящему, потому что все умерли, давно умерли, и Инго, и Филин, и Бабушка, и Лева… и она была рядом, когда они умирали, а сделать ничегошеньки не смогла, а теперь она одна, одна, одна, насовсем, навсегда.

Где-то вдалеке слитно зашуршали по асфальту и льду сотни когтистых лапок. Это шли крысы, шли как полноправные хозяева, потому что теперь городом правили они. Все ближе и ближе и ближе.

— Фи-и-и-илин! — Лизе казалось, что она кричит во все горло, срывая голос, по получился какой-то сдавленный писк. — И-и-и-инго!

И вдруг откуда-то издалека донеслось едва слышное: «Лиза!», и какой-то призрачный звон, а потом Лизу крепко схватили за плечи и потащили. Перед глазами замелькало, она зажмурилась…

…и оказалось, что она сидит на плюшевом диванчике в качающемся, темном холле гостиницы, а та стриженая девочка, Маргарита, яростно трясет её за плечи, а ноты рассыпались по полу, как тогда, у Изморина в кабинете. Диньк! Диньк! — звенели браслеты у неё на запястьях.

— Лиза! Ты чего? — лицо у Маргариты было озабоченное и испуганное. — Плохо?

Лиза, стараясь не разреветься, сгребла с пола ближайший листок, в ужасе поняла, что это не тот и, стиснув зубы, опустилась на четвереньки — на холодный клетчатый пол.

— Давай помогу, а то голова закружится, — вызвалась Марго и тоже поползла по полу — по скользкому мрамору листки разлетелись далеко.

— Ты сидела, сидела с этими нотами… держи, вот… а потом я смотрю — ты все ниже наклоняешься, будто слишком темно, я к тебе, ты падать стала… и звать кого-то, — объяснила Марго. — Шепотом.

Тот листок все не находился. Лизу прошиб пот.

— Мишка! Мишк! Принеси лимонаду, а? — крикнула Маргарита через плечо. — Что, нету больше? Ну ладно. Так, вот ещё один, за диван улетел… ой, а это что? Половина перечеркнута. Черновик какой-то?