Чтение онлайн

— А, все собрались, — уронил Изморин и отбросил Маргариту, как ненужную вещь. — Впрочем, я вас не звал. Никого. В особенности вас, Глаукс, я не звал, и тебя, Инго, мальчик мой, тоже. Не мешайте. Даю последний шанс остаться в живых. Вон из города. Вон из моего города. Прямо сейчас. Куда хотите. Хоть в ваш Радинглен. Не сметь мешать, человечки. Мне осталась самая малость. Лилли, играй. Если будешь играть не то, тебе конец.

Лёвушка замахал Лизе рукой — бегом, мол, сюда, на сцену, не стой! Лиза послушалась, краем глаза заметив, что Марго тоже порскнула прочь от Изморина, по боковому проходу, к Конраду.

— Вряд ли, — повторил Инго. — У нас с вами, сударь, счеты свои, и больше никого в это впутывать не надо. — Он повел забинтованной рукой, словно опуская невидимую штору, и воздух между ним, Измориным и остальным залом затрепетал, будто над костром. — Тем более детей — это ведь нечестно, — и пробегавшая мимо брата Лиза почувствовала, как её легонько и ласково отпихнули — отойди, мол, тут опасно.

«Сама знаю», — подумала Лиза и побежала к сцене.

— Нечестно? — Изморин взметнул бровь. — Это скверное начало для такого волшебника. Мальчик, с каких пор тебя так волнуют вопросы чести? Не с тех ли пор, как ты совершил убийство на глазах у сестры? Или украл у меня Белую Книгу? — Инго не успел ничего ответить, а Изморин желчно продолжал: — В любом случае, ты не будешь отрицать, что выбор оружия за мной. — Он протянул руки в пустоту. Как тогда, в кабинете, вспомнила Лиза, и по спине у неё пробежал озноб. Изморин медленно тянул пальцами воздух, словно невидимую рыбачью сеть из воды выбирал, и вот уже ему в руки легла виолончель и смычок.

Лиза обернулась к брату. Инго сжимал в забинтованных руках тяжелый меч. Посмотрел на тускловатое лезвие — и отшвырнул оружие на пол.

Металл зазвенел о мрамор, как гонг.

Изморин усмехнулся и уселся в кресло с высокой спинкой, неизвестно откуда возникшее.

И тогда Лиза взлетела на сцену, не глядя по сторонам. Выхватила из футляра черную скрипку, взмахнула смычком и крикнула:

— Начали!

Ее послушались. И тут Лизе показалось, что все пропало окончательно и бесповоротно.

Потому что оркестр, как миленький, как заведенный, как шарманка заиграл ту, первую Изморинскую партию, а вовсе не музыку наоборот.

И вступила виолончель, и невыносимо печальные звуки пробрали Лизу до костей, она уже не просто слышала их — чувствовала всем телом, как холод, как боль… Она взмахнула смычком, чтобы показать оркестру, что нужно играть на самом деле, — и поняла, что ничего не выходит. Руки не слушались, норовили выжать из черной скрипки совсем не те ноты, были вообще как не свои…

Инго потрясенно обернулся, и тогда Лиза сжала зубы и с огромным трудом опустила смычок вовсе.

Оркестр продолжал играть, причем казалось, что это музыканты приставлены к инструментам и те ими управляют. Лица у музыкантов сделались сначала потерянные, а потом и вовсе чужие и одинаковые. Как тогда, в самом начале, когда они спали и она ещё не знала, как кого зовут.

Что делать? Ну что?

— Пианиссимо! — закричала Лиза не своим голосом. — Да пианиссимо же! Кому говорю!

Музыканты её послушались. Музыка не смолкла совсем, но поутихла, стало светлее и чуточку легче дышать. И тогда-то Инго и заговорил.

— Время, назад, — скомандовал он и вытянул перед собой левую руку, словно сдвигая забинтованной ладонью стену. — Я вам расскажу, как все было. И чего не было.

Виолончель сбилась и захлебнулась.

— Мы с вами никогда не встречались. — Инго говорил негромко, но воспрявшая музыка его почему-то не заглушала. Оркестр словно разморозился.

— Ну вот же! — выдохнула Лиза и снова взмахнула смычком. Ерунда, что скрипка черная. Вещь, она вещь и есть!

С первых же настоящих аккордов огненные лоскутки свечей замигали, но не погасли, а запылали ярче, будто обрадовались. Ноты золотыми мячиками заскакали в воздухе, а остатки плесени на глазах превращались в сосульки и исходили бойкой капелью. И ещё плесень превращалась в плющ и хмель, который немедленно пополз по стенам, ловко огибая свечи, а ещё — в виноград, на котором на глазах вызревали гроздья. А вместо пыльных портьер на окнах шпалерами зацвели и запахли розы.

Но виолончель не сдавалась. Темное, низкое, хриплое соло спикировало на оркестр, как коршун с высокого неба, и вспороло когтями радостную, радужную музыку, которая вздувалась, как разноцветный парус, и она пошла клочьями, а виолончель безжалостно полосовала её. Ледяной ветер рванул плющ на стенах, лепестки и листья пожухли, обожженные морозом.

Лиза стояла вполоборота к залу и видела Изморина гораздо лучше, чем хотелось бы, — он как будто слился с виолончелью в единое целое, мелькали паучьи пальцы, смычок пронзал воздух, как жало какого-то огромного многоногого насекомого, самозабвенно запрокидывалось оскаленное лицо, а отвести глаза не получалось, и черная скрипка покорно, словно собачка по свисту хозяина, помчалась за виолончелью.

И Инго она тоже видела, но считанные секунды, потому что он сник, нет, сгорбился, нет, снова стал тем скрюченным карликом, которого она пыталась забыть с прошлой зимы, с коронации, и воздух вокруг него стал таким же, как тогда, в замороченном Радинглене: — глухим, потрескивающим фиолетовым маревом.

Лиза на миг опустила смычок. Это я наделала или Изморин?

Оркестр смолк.

Рыжий карлик выпрямился.

— Мы с вами никогда не встречались, — голосом Инго продолжал он. — Слова «Радинглен» вы тоже никогда не слышали.

Изморин ощерил желтоватые зубы, как волк. Прядь белых — нет, уже седых волос упала ему на лицо, по которому побежали морщины.

— Вы так ничего и не узнали о Белой Книге, вы просто не подозревали о её существовании. — Инго, который вновь стал самим собой, расправил плечи, будто они у него затекли.

Изморин перехватил смычок — кажется, пальцы плохо его слушались, но он всё-таки играл, морщась от усилий, и виолончель закричала так пронзительно, словно он её перепиливал. Инго пошатнулся, но устоял.

Лиза увидела, что он тоже изменился. В рыжей шевелюре проглянули серебряные нити, потом пряди, плечи стали чуть шире, — Инго стал вылитый портрет дедушки Ларса, висевший у Бабушки над кроватью. Седеющий лев. — Вы родились и умерли Алоисом Притценау, великим музыкантом, затмившим Паганини и Сарасате, — звучно продолжал он, глядя на старика в кресле. И сделал шаг вперед, затем другой — мягко, как лев по траве. — Вы были равно блистательны как скрипач, виолончелист и органист — мир ещё не знал подобного сочетания.

Скрипка в руках у Лизы запела нежно и сильно, и уверенно повела за собой весь оркестр, как вожак — птичий клин в высоком небе. С каждой золотой, певучей, яркой нотой Изморин все больше ссутуливался в своем кресле и все больше делался похож на собственную выцветающую фотографию. Желтоватая седина падала ему на лоб неопрятными космами.

Плесень со стен исчезла окончательно, розы цвели вовсю, гроздья на лозе наливались, пахло виноградом, воском, цветами. Свечи потрескивали и капали на пол, но не на мрамор и не на ковровые дорожки — на полу уже росла трава, и из неё победоносно выстреливали мать-и- мачеха, подснежники, одуванчики. Бархат на креслах потемнел и превратился в мягкий сухой мох.