Чтение онлайн

Беспокойная длинная очередь почти недвижно тянулась к окошку кассы узловой станции Васильцово. К заветному окошку, врезанному в дощатую перегородку, прорывались настырные люди, размахивая справками, удостоверениями, споря и горячась, доказывали свои права.

В помещении было душно, накурено. Очередь томилась в неведомом ожидании. Всего лишь один вагон прицепят к проходящему составу.

Где-то в середине очереди стояла Валентина, прижав к груди уснувшую Маринку. Несколько раз она пыталась пробиться к кассе, но «внеочередники» оттесняли ее, при этом бесстыдно указывали на очередь, где было много женщин с детьми.

До прихода поезда оставалось три часа.

Валентина уже маялась здесь всю ночь, силы покидали ее. Временами она присаживалась на громоздкую кадку, где чахла пальма. Маринка топталась на пятачке грязного пола и умоляюще просилась на ручки.

Прошел еще один час ожидания, и окошко затмилось фанеркой с безутешной надписью: «Все билеты проданы».

Ошеломленные люди продолжали стоять с надеждой сохранить свои порядковые номера на следующий день.

Внезапно раздался голос сухощавого человека с болезненным лицом:

— Объявляю регистрацию на завтра! Требуется листок бумаги, — распорядительно воскликнул он и ожидающе обозрел очередь.

Но никто листка не предложил. Тогда сухощавый сердито шагнул к стене, где висел плакатик — расписание поездов, и, со злостью сорвав его, начал запись.

Когда Валентина подошла к нему и назвала свою фамилию, кто-то толкнул Маринку, она громко заплакала, заливая личико светлыми слезами.

Сухощавый регистратор, озабоченно глянув на исписанный лист, вписал Гречихину после пятой фамилии.

— Запомни, дочка, — сказал он сочувственно. — Ты шестая. Уедешь… Сам буду выкликать.

Подхватив Маринку, она отошла, неуверенно твердя:

— Шестая… Шестая…

Парень в лохматой ушанке, стоявший рядом, участливо подхватил ее обшарпанный чемодан и узел, завернутый в дырявую клетчатую скатерть.

Они вышли на привокзальную площадь.

— Куда теперь? — спросил провожатый.

— Не знаю… — потерянно обронила Валентина. — Где-нибудь в сторонке приткнемся пока… Спасибо вам.

Был март. Повсюду виднелись плешины серого дырчатого снега. Солнышко робко еще дарило тепло, только примерялось к весне.

Валентина подвесила узел на обломанный сук оголенного дерева.

Отсюда хорошо просматривался привокзальный участок. Возле ворот станции стояли две подводы с ящиками, забрызганная грязью полуторка, груженная досками. В начале улицы, ведущей в городок, примостились ларьки. В одном торговали пивом, в другом — сушеными яблоками. А третий, с вывеской «Хлеб», был закрыт. На двери висел амбарный замок.

Трудное было время. Шел второй послевоенный год.

Поодаль выделялся табачный киоск, окрашенный в броский желтый цвет.

Валентина заметила, как пожилая седая женщина сняла лицевую створку, прислонила ее к стенке и, оглядевшись, вошла в киоск.

Появление этой женщины взбудоражило Валентину, и она неосознанно направилась к киоску. Что сказать?

О чем просить? Мысли роились, не давая ответа. Она подошла, поздоровалась. И затихла, как испуганный ребенок.

— Что с вами? — негромко отозвалась седая женщина.

— Нет билетов, — ответила Валентина, стараясь не дрогнуть голосом. — Может, завтра будут… Одной не страшно, а с ребенком…

— А где ребенок?

— Там, на чемодане…

Седая женщина шумно вздохнула и вышла из киоска. Маринка доверчиво гладила рыженькую собачку.

— Идите сюда. Поместимся, — сказала женщина.

Валентина привела девочку, прихватила чемодан.

Они вошли в киоск, и сразу стало так тесно, что Маринку пришлось усадить на узкий прилавок.

— Минуточку… минуточку, — бормотала женщина, выставляя за дверь большие коробки. Затем освободила широкую нижнюю полку. — Вот и кроватка. Есть что постелить?

Валентина кивнула, пошла за узлом.

Вскоре Маринка лежала на маминой шинели. Немного похныкав, она уснула.

— Меня зовут Рива Семеновна… А вас?

— Валентина.

— Так вот. Мы пойдем ко мне… Не надо благодарить. И не стоит плакать. Теперь поезда везут домой. А тогда… тогда увозили из родных мест.

Хозяйка киоска, беженка из Гомеля, покидала горящий город.

Нашвыряв в мешок какую-то одежду и обувь, она стала его завязывать, но руки вдруг задрожали и опустились. Она бросилась к шкафу, вынула из ящика семейный альбом, сунула его поглубже в ворох пожитков. И, толкнув плечом дверь, не оглядываясь, пошла к дальней окраине, к лесу. Через месяц она попала в Васильцово. И с той поры в домике на Липовой улице, на выцветших, местами полопавшихся обоях ее комнатки висят фотографии из семейного альбома. И каждый взгляд на мужа и сына стирает цвет ее каштановых волос, убеляя сединой очень уставшую голову.

Они ушли на фронт в один день, через неделю после гитлеровского нашествия. Почти два года лежали на них похоронки в архивных папках с горестным грифом: «Адресат неизвестен». Лежали, пока военком не добился ответа на свой пятый запрос.

— Мы подождем немного, Валя. Должны товар привезти. А потом пойдем домой, — сказала седая женщина. — А сейчас попьем чайку.

— Схожу за кипятком, — сказала она, вынув из чемодана зачехленную фляжку.

Из окна киоска было видно, как подошел желанный поезд.

Привокзальная площадь шумно оживилась. К воротам платформы устремились пассажиры.

Набрав кипяток, Валентина купила сушеных яблок, все же какая-то еда, и пошла к киоску.

Стояло несколько человек, очередь быстро таяла. Только один задержался, заворачивал в газету пачки «Казбека». Он был без шапки, в длиннополом сером пальтишке и кирзовых сапогах. Уложив папиросы, он шагнул и, вдруг увидев Гречихину, резко остановился.

Взгляды их встретились.

Валентина вздрогнула. Радостный испуг безжалостно изменил ее лицо.

— Валя? Ты… Гречихина! — ошеломленно произнес Старбеев.

— Здравствуй, Старбеев… — Она протянула руку.

Старбеев сграбастал ее, худенькую, притихшую, и трижды поцеловал.

— Здесь обосновался? Все такой же. Не изменился.

— Проездом тут. Вышел папирос купить. Вон поезд стоит. Я в Грибниках живу. Ты как сюда попала?

Она невольно вздохнула.

— Жила в Трубинке. Сейчас к тетке еду. В Синиловск. Там останусь. Приехала сюда, здесь пересадка. А билетов нет. Сутки маюсь. И ребенок извелся.