Чтение онлайн

Долго не спится старику. Долго слышится в темноте тихая, но жаркая молитва бабушки Дидины. И только Стефан спит и видит во сне свою — э, еще не свою — Флорику…

Держа карабин на изготовку, Опанасенко стоял возле крыльца и настороженно вглядывался в темный, пустой двор. Откуда-то доносился чуть слышный ровный гул, похожий на далекий звук непрерывно идущих поездов: это где-то в горах звенели неугомонные потоки. «Диковинно! — размышлял Трофим Сидорович. — Горы гуторят, а на селе — тишина мертвячья. У нас не так, как здесь. Слышно: в степу тракторы гудуть, молотилки, а то по дороге автомашина прошумит, собаки взлают либо середь ночи возчики с района вернутся; шум, разговор. А то кто-нибудь радио забудет выключить перед сном, так из открытого окна музыка и звенит на всю улицу. А здесь и пес ночью не гавкнет: нема никого… Эх, далеко отсюда до ридных Горбанцов… Вот как война людей кидает. А где-то Яринка сейчас? Жива ли? Не закатували ли ее гитлеровцы?.. Что то за дивчина на хуторе? Побачить бы. Когда же она придет? А то ведь утром ранесенько ехать надо… Э! Що таке?»

Трофим Сидорович встрепенулся: кто-то осторожно крался по двору, не от ворот, а от задворков. Шаги приближались — осторожные, чуть слышные. Вот они затихли. Идущий, видимо, остановился.

— Стой! Кто идет? — окликнул Опанасенко, вскидывая карабин.

Что-то прошуршало за сараем.

«Кто ж то мог быть? — пытался догадаться Опанасенко. — А может, так, собака бродяча?»

Ни он, ни кто-либо другой не знал, что это таился сын приказчика, Марчел.

Еще тогда, когда неизвестный русский офицер только что пришел в первый раз, Марчел незаметно выскользнул из дому и спрятался за сараем, прислушиваясь к каждому звуку. После ухода офицера хотел вернуться в дом, но так и не отважился на это. А когда услышал, что шеф и его подручные, испугавшись чего-то, помчались со двора, Марчел в страхе побежал и спрятался на ближнем кукурузном поле. Позже, отдышавшись, пробрался обратно к дому. Но, испуганный окриком часового, шарахнулся: в доме отца — русские! Задыхаясь от страха, торопливо шел полями все дальше и дальше от села, вздрагивая от шороха листьев, всколыхнутых ночным ветерком, от трепета взлетавших ночных птиц, даже от звука собственных шагов. Чудилось: гонятся. Запинался в темноте о комья земли, натыкался на жесткие кукурузные стебли, трава цеплялась за башмаки, казалось, сама земля хватает за ноги. Брел через сырую от росы густую пшеницу. Стебли хлестали по коленям, колосья кололи руки. Наконец остановился. Впереди черной стеной стоял лес. Куда идти? Ведь если люди узнают, кто он такой, сразу схватят. Возможно, его уже ищут, идут следом? Боязливо оглянулся. Сзади, там, где оставалось село, чуть видный в густой тьме, желтел тусклой точкой одинокий огонек. Обычно такой огонек радует человека темной ночью. Но Марчела Петреску этот свет пугал. Уж лучше бы в Мэркулешти все спали! А что, если там, где горит этот огонь, ждут, когда вернутся посланные поймать его? А те уже напали на его след… Испуганно оглянулся еще раз, шагнул к черному лесу и в нерешительности остановился. И свет и тьма одинаково страшили его, как страшны были ему в этот час и люди и безлюдье.

Светало. Федьков, сменивший Опанасенко, сидел на ступенях крыльца, положив на колени карабин. Он посматривал на пустой двор и размышлял: сколько от Одессы досюда? Далеко? А сколько еще придется идти? Наверняка через всю Европу. Пожалуй, на долю Федькова еще хватит боевого дела. Вот нагонят они не сегодня-завтра полк и пойдут с ним освобождать прочие страны… Проехать бы по какому-нибудь французскому городу с таким форсом, как он весной въезжал в первый румынский городок! Да написать в письме: «Привет из освобожденного Парижа!» Только не ей адресовать письмо… «Тряпка ты! — выругал себя. — Никак из сердца не вышибешь!..» — со злостью сплюнул.

Медленно розовело небо. Где-то за горами уже, наверное, взошло солнце.

Лежавший на повозке под шинелью Опанасенко проснулся еще до того, как рассвело: потянуло холодком, и этот холодок, словно гладивший щеки прохладной рукой, прогнал сон. По многолетней крестьянской привычке Трофим Сидорович всегда подымался рано. Вот и сейчас он уже не смог бы вновь уснуть. Но вылезать из-под шинели не хотелось.

Трофим Сидорович находился под впечатлением только что прерванного сна. Лежит он на возу, возвращаясь с колхозными подводами со станции, куда возили сдавать хлеб. Сытые кони легко и ровно тянут бричку. Кругом неоглядная, ставшая после жнитва просторнее, рыжевато-желтая, осенняя степь. Над ней небо беловато-голубое, словно выцветшее за долгое лето. Солнце, полускрытое реденькими, будто марлевыми, облачками, светит лениво, не так, как в страду: его тепло на лице чувствуется чуть-чуть… Сжатые поля, топырясь ровными рядами желтого жнивья, уходят от дороги до самого горизонта. Большие, как дома, скирды высятся целыми кварталами… Впереди, неподалеку от дороги, виден выкрашенный в веселую ярко-голубую краску вагончик тракторной бригады. Белеет в окошечке занавеска: наверно, притащили из дому девчата-трактористки, желая украсить свое походное жилье. Около вагончика аккуратно сложены бочки, повариха в белом халате разжигает костер, от него под свежим осенним ветерком стелется по земле сизый реденький клочкастый дымок. От самого вагончика в степь тянется густо-черная полоса свежевспаханной земли. Трактора не видать: он где-то на противоположном краю поля. Доносится ровное, спокойное, какое-то доброе урчание сильного мотора. По жнивью важно вышагивает целая артель журавлей. Они что-то высматривают на земле, согнув длинные шеи. На подводы, проезжающие мимо, журавли не обращают особенного внимания: остановятся, подымут голову, посмотрят и снова вышагивают степенно и неторопливо… От дороги, прямо по стерне, проложены глубокие черные колеи: недавно прошли дожди, земля размякла. Колеи разные, широкие, рубчатые — следы автомашин и узкие, оставленные колесами повозок. Они ведут далеко в поле. Там, возле скирд, взлетает легкое желтоватое облачко мякинной пыли, бойко стучит молотилка, движутся маленькие фигурки людей, белыми пятнышками мелькают платочки. Навстречу подводам, по дороге, идут две дивчины в ватниках, коротких юбках, больших сапогах. Вот им с переднего воза кто-то крикнул шутливое слово. Девчата не замешкались, скороговоркой ответили, засмеялись, белозубые, краснощекие… И снова медленно движутся подводы по степи, а над ними, высоко в небе, плавно летит косяк журавлей — уж не те ли, которые только что вышагивали по полю? «Эх, хорошо! — радуется Трофим Сидорович. — Приволье-то какое!..» На противоположном конце поля показывается трактор — темная точка на необъятном желтом пространстве. Точка растет, растет, а за ней тянется черная полоска пахоты. Трактор все ближе и ближе, мотор его все слышнее и слышнее, и сердце Трофима Сидоровича охватывает непонятная тревога. Он всматривается: да это ведь не трактор! По полю, наперерез дороге, увеличиваясь с каждой секундой, с угрожающим ревом идет немецкий танк. Вот уже и башню видно, и длинный ствол орудия с уродливой шишкой на конце. «Да что же это я на возу лежу? — спохватывается он. — Где моя противотанковая граната?» Он шарит на поясе, но там почему-то гранаты нет. Он хочет соскочить с повозки — и сон прерывается…

— И пригрезится же! — вздыхает Опанасенко. — Когда ж то поле наяву побачу? Скорийше бы отвоеваться…

Уже совсем рассвело. По ближним дворам начали утреннюю перекличку петухи.

Опанасенко выбрался из-под шинели, покашлял, слез с повозки. Подошел к Федькову:

— Ну як оно?

— Тишина и порядок, Трофим Сидорович. А ты что поднялся?

— Пора коней годувать…

Он удалился в сарай, к лошадям.

Кто-то с улицы шевельнул калитку. Федьков шагнул к ней.

Из калитки во двор несмело заглянула очень молодая женщина в сером балахоне странного покроя, в белом платочке, аккуратно повязанном на голове, и в сыромятных постолах. На ее лице сквозь загар проступала бледность, темнели большие, опушенные густыми черными ресницами глаза, с немым вопросом обращенные к встретившему ее. На руках она держала спящего ребенка, тщательно укутанного.

«С пацаном!» — удивился Федьков.

— Здравствуйте, товарищ! — вошедшая произнесла эти слова на чистом русском языке. Федькову стало ясно: «Та самая, с хутора!» — Вы советские? — она настороженно смотрела на погоны Федькова.

— А какие же? — важно ответил тот. Недолго думая, решил: «Наверняка — из «таких». Прижила фриценка…» И, окинув вошедшую холодным взглядом, спросил: — Что надо? Посторонним здесь не положено!

— Я… — голос ее дрогнул, — хотела узнать, как мне вернуться на родину.

— А где эта родина теперь? — прищурился Федьков.

— Как — где? Моя родина — Советский Союз! Я из Полтавской области.

— Из Полтавской? А где же, извиняюсь, отец вашего ребенка? Он, вероятно, отбыл в западном направлении?

— Да как вы можете так говорить! — В голосе вошедшей зазвучала обида.

Федьков вздернул нос:

— Нечего сырость разводить. — Он считал, что с этой особой церемониться нечего. Бросил зло:

— Сами виноваты!

— Перед Родиной я ни в чем не виновата.

— Ладно, потом оправдываться будешь! — без церемоний перешел Федьков на «ты». — Мало ли вас таких… — Он посмотрел на ее ношу.

Она поняла его взгляд.

— Не мой это ребенок.

— Не твой? Отказываешься?

Глаза женщины сверкнули гневом. Запахнув ребенка полой своего балахона, она крепче прижала его к себе.

— Я вижу, с вами бесполезно разговаривать! — отчеканила она, хотя, чувствовалось по голосу, ей хотелось плакать. — Есть у вас старший?

Федьков несколько смутился: «Чудно, гордая какая!»

— Старший спит еще. Обождите на скамейке у ворот, — сказал он строго официальным голосом. — Здесь посторонним находиться не положено!

Ничего не ответив, она медленно вышла за ворота. Федьков смотрел вслед: «Уйдет или нет?» Из сарая выглянул Опанасенко:

— С кем балакал?

— Да тут одна фрау старшего спрашивает. Русская, говорит.

— Наша дивчина?

— Какая там дивчина! С пополнением.

— А видкиля она?

— Кажись, полтавская. До Берлина не доехала, раздумала. Теперь обратно захотела.

— Да де же вона?

— Я ей за воротами велел ждать, пока старший лейтенант выйдет…

С необычной для него резвостью Трофим Сидорович выбежал за калитку. На скамье, спиной к нему, сидела женщина, низко склонившись к ребенку, которого держала на коленях. Еще не видя ее лица, Трофим Сидорович во всех очертаниях фигуры почувствовал знакомое, родное…

«Яринко, дочка!» — хотел крикнуть он, но в этот миг женщина обернулась, и Трофим Сидорович увидел незнакомое лицо. Слова застряли у него в горле…

— Вы старший? — спросила она.

— Ни! — улыбнулся Трофим Сидорович. — Я старый, да не старший. Но я вас проведу до нашего старшего лейтенанта, як он проснется. А вы сами видкиля?