Чтение онлайн

— В доме священника… — с тихим укором прошептала та и смолкла, вновь опустив взгляд в пол.

— Хорошо, — подытожил Курт, приглашающе поведя рукой. — Продолжай.

— Как я сказал, это впервые случилось, когда мне было двенадцать… или около того. Сначала… — на мгновение тот запнулся, зябко передернув плечами, и продолжил: — сначала мы не поняли, что происходит. Меня трясло, все тело ломало, бросало в жар… Я ведь говорил — я никогда в жизни до сих пор не болел, и тогда не с чем было сравнить; сейчас могу сказать — я был словно в горячке. В первый раз я не… не изменился. Через месяц приступ повторился. А когда в третий раз я понял, что это происходит всегда в полнолуние, у меня возникли подозрения. Знаете, начитался многого… А четвертый раз выпал у меня из памяти. Когда я пришел в себя, увидел, что одежда на мне порвана, окровавлена, я заперт в комнате, а мать сидит на кухне в слезах.

— У него пожелтели глаза, — едва слышно пояснила Амалия, когда Курт обратил вопросительный взгляд к ней. — Стали, словно у… у зверя… и вытянулись когти… Он так взглянул на меня, будто ни тени человеческого разума не осталось… Я выбежала и заперла за собою замок, и смотрела в окно, чтобы знать, что происходит. Он катался по полу, точно от страшной боли, рвал одежду и собственное тело…

— Наутро на мне не было ни ссадины, — оборвал ее Хагнер. — Этот охотник сказал верно: раны заживают быстро, вот только аппетит просыпается после каждого обращения… зверский.

— Стало быть, родной дом вы покинули не только из-за назойливых соседей, — констатировал Курт; тот кивнул:

— Пятое полнолуние я провел в подполе, запертым. И, когда стало ясно, что ничто не переменится, мы ушли.

— А не пришло тебе в голову поговорить со священником, который так благоволил к тебе?

— Где было бы его благоволение, — невесело усмехнулся тот, — когда он узнал бы, что я такое? Он сдал бы меня… вашим. А в двенадцать лет умирать страсть как не хочется, майстер Гессе, тем более на костре. Тогда я был еще и впрямь ребенком, тогда я думал, что все это может кончиться — когда-нибудь, или что я смогу жить с этим, соблюдая меры предосторожности… Тогда я не понимал, насколько все серьезно. Мы переходили с места на место, в дни полнолуния уходили подальше от людей. Веревка, которую вы нашли, по которой я спускался из окна — обыкновенно она употреблялась, чтобы связывать меня. Со временем… я этого не помню, потому говорить могу только со слов моей матери… со временем мои превращения заходили все дальше, и однажды я стал настоящим зверем. Петли, меня спутывавшие, были рассчитаны на существо с другим строением тела, и веревка упала. Я удрал.

— Это было в лесу, — снова вмешалась Амалия. — В глухом лесу — там не было людей, и Максимилиан никому не мог навредить. И он вернулся к утру.

— Это случалось еще не раз, — продолжил тот, — пока мы разобрались, какие именно надо делать узлы, чтобы и в ином облике я оставался связанным.

— Но ты всегда возвращался.

— Я приходил в себя неподалеку от мест наших стоянок, — кивнул тот. — Быть может… нет, я не знаю, почему я не убегал вовсе. Но — да, и мы тоже это заметили, посему временами, когда не было подходящего помещения, где меня можно было бы содержать, не вызывая подозрений, я просто уходил в ближайший лес накануне вечером. Утром я всегда обнаруживал себя поблизости от опушки. И здесь, не имея возможности уйти или спрятаться, я просто спускался наружу через окно, зная, что поутру возвращусь обратно. Однако делать это приходилось заранее, не дожидаясь, пока обращение начнется, и притом в чем мать родила; потому я и заработал горячку… И был бы рад, если б этим все и окончилось.

— Так значит, в ту ночь, когда были убиты кони в стойлах — ты был снаружи? Как ты сумел отпереть ворота?

— Я не знаю, — отозвался тот тяжело. — Ведь я ничего из своих ночных похождений не помню… и, быть может, слава Богу. До сих пор я думал, что смогу это преодолеть, что, соблюдая осторожность, можно будет свыкнуться и с такой жизнью. Когда были убиты лошади… мне было не по себе, но я попытался сам себя успокоить — «это всего лишь лошади». Но смерть человека — это то, с чем смириться я не могу. Я опасен, и это уже подтверждено, в этом нет сомнений. Я сделал это однажды… я этого не помню, но зверь во мне — помнит, а значит, я сделаю это снова. Если хищник хоть раз попробует человеческого мяса — это всем известно, он желает повторения. А когда-нибудь тварь возьмет верх, и я стану, как те, о ком рассказывал этот охотник. Не хочу. Вы наверняка мне не поверите, майстер Гессе, но я уже готов был заговорить с вами и сам, уже почти решился открыться и сознаться…

— Максимилиан!

— Сколько раз я мог бы убить и тебя? — оборвал тот хмуро, и Амалия запнулась, неверяще замотав головой в отрицании. — Просто чудо, что этого не случилось до сих пор. И — да, я сегодня думал об этом. И потому… наверное, было какое-то даже облегчение, когда все решилось за меня.

— Мой помощник прав, — возразил Курт, — еще ничего не решилось.

— Я убил человека, — напомнил тот сумрачно. — И я сам не человек. Что тут решать? Он был прав и еще в одном: я уже давно повзрослел, майстер Гессе, и вполне понимаю, что будет дальше.

— Да скажи же ему, наконец, — почти со злостью потребовал Бруно, и Хагнер непонимающе нахмурился, переведя взгляд с одного на другого.

— Что сказать? — уточнил он растерянно; Курт вздохнул:

— И он снова прав… Дело не столь просто, как тебе представляется, Макс. Положим, вы оба не сошли с ума, и ты впрямь являешься столь необыкновенным созданием; убедиться в этом я смогу этой же ночью, ведь полнолуние еще не спало. Положим, и убитые кони, и тот несчастный — действительно твоих рук дело. Допустим также, что ты не намерен бежать и готов сдаться.

— Я ужесдался, майстер Гессе. И — нет, побега я не замышляю. Хватит бегать.

— В таком случае, — кивнул он, — это означает, что ты вручаешь себя Конгрегации. Однако ты напрасно изготовился к смерти; как уже было сказано, смягчающих обстоятельств в твоем случае намного больше, нежели аргументов вины, а это, Макс, может значить многое для тебя.

— Что именно? Сможете выбить мне заключение вместо казни? Будете содержать меня в клетке? И сколько лет — всю жизнь? Для чего? Ведь это не хворь, не вылечится.

— Максимилиан, — с отчаянной надеждой в голосе оборвала его мать, — постой, послушай, что он скажет. Не надо так.

— Знаю, почему ты так противишься самой мысли об иной развязке дела, — вздохнул Курт понимающе. — Сейчас ты уже смирился, как тебе кажется, с неизбежным; приятного в подобном будущем мало, но это хоть какая-то определенность, хоть какой-то способ закончить этот бесконечный побег от себя самого. Ты за эти несколько минут уже свыкся даже с такой перспективой. Ничто в жизни так не разбивает душу, как не оправдавшиеся надежды; а своими словами я даю тебе именно надежду, которую ты боишься принять. Боишься поверить мне, ибо, если я ошибся или солгал, если что-то пойдет не так, это тебя сломит. Можно с хладнокровием встретить смерть, когда готов к ней, но не когда уповаешь на жизнь.

— А если и так? — откликнулся тот тихо. — Это что-то меняет?

— Тебе придется мне довериться, Макс, — настойчиво произнес он. — И решить, чего ты хочешь в жизни.

— Хочу, чтобы это кончилось.

— Нет, не хочешь, — возразил Курт и повысил голос, предваряя возмущение: — Ты хочешь спокойствия — в первую очередь душевного, хочешь быть в этой жизни кем-то; не малопонятным себе самому существом, а кем-то, кто знает, для чего живет и кто он такой. Хочешь определенности. Разумеется, смертная казнь — штука определенней некуда, однако ведь умирать не хочется не только в двенадцать лет. Жить охота всегда, и чем старше мы, тем больше ценим жизнь, тем крепче хотим за нее цепляться; и твой предел мечтаний тоже не лежит на помосте, а потому оставь браваду и ответь честно: ты хочешь жить, Максимилиан Хагнер?

Долгие несколько мгновений тот сидел молча и недвижимо, глядя в пол у своих ног, и даже, кажется, дыхание замерло в его груди.

— Да, — с усилием выговорил он, наконец, и Курт одобрительно кивнул, придвинувшись вместе с табуретом ближе:

— Хорошо. Вот это уже четкая задача. Стало быть, мы будем решать, как этого добиться, как для этого должен поступить я и что должен сделать ты. Ты и впрямь уже парень взрослый, а потому я не стану наворачивать круги и буду говорить прямо. Первое, что я скажу, это вещь очевидную: ты уникален.