Чтение онлайн

Мы полагали, что подготавливаемый «стандарт» – это не обязательный вердикт или идеологическая установка. Но все же я хотел, чтобы в нем были не только успехи и достижения, упоминались бы и мрачные страницы нашей истории, включая ошибки. Предполагалось, что стандарт должен быть своеобразным «навигатором». Мы включили в него необходимость упоминания о сталинских репрессиях, о катынском преступлении и т.д.

Любопытная коллизия произошла с трактовкой термина «татаро-монгольское иго». Слова о татарах и монголах были подвергнуты сомнению еще ранее, но здесь мы подошли к самому понятию «ига». Бытовавшее с советских времен умолчание о связях русских князей и, в частности, князя Александра Невского с татаро-монгольскими ханами уже стало предметом внимания историков. Я помню нашу поездку вместе с С.Е. Нарышкиным в Казань, где я имел интенсивные контакты с «главным» историком-идеологом, советником глав Татарстана и директором Института истории Р.С. Хакимовым. В итоге мы заменили слово «иго» фразой о взаимоотношениях русских князей с Золотой Ордой.

Во многих регионах России (если не во всех) в школах существуют учебные пособия, касающиеся истории этих регионов. Они очень различаются и по содержанию, и по объему. В Татарстане это объемный том. Формально они не утверждаются на федеральном уровне. Из всех этих обсуждений я вынес убеждение о том, сколь сложно найти общие оценки и трактовки исторических событий даже в пределах Российской Федерации.

Мы завершили культурно-исторический стандарт и доложили об этом Президенту.

В целом, он не только одобрил текст, но и явно дал понять, что доволен проделанной нами работой. Мне рассказывали, что он был особенно доволен тем, что подготовленный материал не вызвал особенных возражений ни у коммунистов, ни у так называемых либералов.

Вскоре Президент вручил мне Государственную премию. И в своем выступлении он говорил о моих заслугах в европейских исследованиях; но люди, близкие к Президенту, поведали мне, что одним из аргументов в пользу присуждения мне премии была и моя работа над культурно-историческим стандартом для нашей школы.

После достижения определенного, отнюдь не молодого возраста, кажется, что время начинает двигаться очень быстро.

Я продолжаю жить в непрерывном калейдоскопе дел и событий. Когда, после тридцати лет работы директором, я перестал им быть и стал научным руководителем института, казалось, что теперь начнется более размеренная жизнь. Но, видимо, есть не просто привычка, а устоявшийся ритм и стиль жизни, а их трудно изменить. К тому же я следую советам своего врача-кардиолога, которому, кстати, самому более 90 лет. Он рекомендовал мне жить в том же темпе, к какому я привык.

Я с большим интересом и воодушевлением работал над «Всемирной историей», которая была закончена совсем недавно. Это стало неким итогом многолетних занятий. И когда на исходе 2018 года мы отмечали 50-летие нашего Института всеобщей истории, с которым я прожил практически всю жизнь, мне было приятно и грустно.

Близкие друзья говорили, что это был мой день.

Когда я думаю, чтo дает мне силы и оптимизм, то прихожу к выводу, что их источником является постоянный поиск новых дел и новых увлечений, размышляю о новых трудах и о новых проектах, может быть, и о новых поездках (если позволит здоровье).

Словом, моя жизнь была и сейчас продолжает быть заполненной и насыщенной. И хотя все это интересно, но я сожалею, что так мало времени остается для прочтения массы книг и изданий по литературе и искусству, что поток всяких дел и текущей информации (в исторических трудах, в газетах и журналах, на телевидении) явно затрудняет возможность побольше и поглубже поразмышлять о вечных истинах.

Существует довольно банальная и расхожая истина, что все в жизни человека начинается с семьи и родительского уклада. Мое детство проходило в семье, где я – единственный ребенок – был предметом постоянного внимания и обожания. Надо прямо сказать, что, как и во многих других семьях, подобная концентрация внимания по-разному влияет на детей, но очень часто культивирует у них преувеличенное чувство собственного достоинства и даже превосходства. Оглядываясь назад, должен признать, что обстановка в семье, конечно, формировала мое ощущение, что я могу многое сделать. Я не чувствовал своего превосходства над сверстниками, но понимание известной исключительности нашей семьи, ее интеллектуального климата присутствовало во мне многие и многие годы.

Важнейшим фактором был, конечно, характер, цели и весь жизненный путь моего отца – Огана Степановича Чубарьяна. Это был гуманный человек высокой порядочности и нравственных принципов. Я никогда не видел и ни от кого не слышал, чтобы он говорил с кем-либо неуважительно, повышал голос. Он был настоящий труженик, влюбленный в книгу, которая была культом и в доме, и на работе.

Отец родился и провел детство в Ростове-на-Дону, в армянском квартале Нахичевань, и каждый год летом мы ездили в Ростов. Я хорошо помню одноэтажный домик с садом, прогулки на Дон, изумительный «залoм», которым меня угощал дедушка. Еще помню, как дедушка резал кур прямо во дворе, ловко отрубая курице голову.

В 20 лет отец приехал в Москву, где познакомился с мамой, получил библиотечное образование и с тех пор постоянно жил в Москве. Я мало ощущал его армянские корни.

Трудно писать о близких людях, особенно, когда речь идет не о личной переписке или о мемуарах, а, к примеру, о сборнике статей или воспоминаний многих людей. Я, конечно, мог бы вспомнить сотни примеров и событий из нашей жизни, ведь всю жизнь мы прожили совместно, и я никогда не расставался с родителями надолго. Уже в моем зрелом возрасте я жил с ними на одной лестничной площадке.

Все это означало, что я находился в постоянном общении с моими родителями, и перипетии моего жизненного пути были для отца с матерью постоянным и ежедневным атрибутом их собственной повседневности. Фактически каждый день мы обсуждали события минувшего дня или прошедшей недели. Только в последние 20 лет перед уходом отца из жизни мы часто расставались (хотя и ненадолго).

По характеру работы отец сам много ездил по стране и за рубеж и, как правило, брал с собой маму. Да и я с середины 1960-х годов практически по несколько раз в году ездил за границу или в другие города нашей страны на различные встречи историков.

Но и в этих случаях дома был заведен абсолютно неизменный порядок – мы каждый день разговаривали по телефону. Кстати, когда выяснялось, как дорого это обходится семейному бюджету, мы вспоминали слова отца, что эти затраты – часть жизни, такая же необходимая, как покупка одежды, еды или летние поездки на отдых.

Вообще к деньгам у моих родителей было весьма «потребительское отношение» – они считали, что деньги существуют, чтобы их тратить; поэтому, насколько я помню, у нас никогда не было больших накоплений, а меня приучили покупать книги, ездить на такси и т.п.

Я хотел бы отметить, может быть, наиболее интересные и, как мне кажется, существенные события в жизни отца и черты его характера.

Известно, что его многогранная деятельность в разных библиотеках страны, и особенно в последние годы в Ленинской библиотеке, вызывали общее одобрение и поддержку. Он отличался, я бы сказал, стратегическим видением места и роли библиотечного дела в нашей стране; его доклады всегда поражали масштабной постановкой вопросов. Библиотечное дело было, по его мнению, частью более общей проблемы развития культуры и, конечно, как это было принято в то время, связывалось с общей идеологической направленностью всей страны.

Отец обладал умением поставить даже второстепенные вопросы в более широкий контекст, соединять иногда весьма разнородные факторы и явления. Поэтому его выступления, книги и статьи, как правило, имели системный характер. Фактически, и это признавалось большинством специалистов, отец внес очень большой вклад в разработку теории библиотечного дела.

В этой связи мне вспоминается значительный период его жизни, когда в стране развернулась острая дискуссия, которая имеет определенные аналогии с нашими днями. Речь идет о соотношении библиотек и органов информации. Тогда, кажется, это было в начале 1970-х годов, в стране стали создаваться различные информационные центры, и среди ряда специалистов, а также работников правящей номенклатуры начались разговоры о том, что библиотеки как самостоятельные учреждения больше не нужны, и их следует включать в эти органы информации, которые, конечно, при том уровне технического развития в нашей стране имели весьма примитивный характер.