Чтение онлайн

Никто сегодня всерьез не пошлет своих героев в космическое путешествие по способу переселения душ, как в романах Фламмариона и Крыжановской. С другой стороны, ни один сторонник фантастики как приема не использовал почему-то жюль-верновского варианта - из пушки на Луну. Чем не условность? Но она - устарела, а через нуль-пространство - пожалуйста. Здесь воображение опирается на дискутируемые, стало быть гипотетические, предположения. Световой луч как носитель - у Снегова.

Фантаст свободно раздвигает жесткие рамки дискретной логики, но вовсе пренебрегать научной логикой - значит лишать фантазию правдоподобия с точки зрения реалистичности современного сознания. Ведь современная фантастика получила право литературного гражданства где-то рядом с научным воображением. Научный и поэтический уровень взаимно определяют, а не исключают друг друга, и эта связь не формальная, но - мы не раз в этом убеждались на страницах этой книги - гносеологиическая. Вопрос не в том, чтобы не отступить от научно допустимого, а в том, чтобы не нарушить разумного соотношения между научным и художественно-психологическим критериями вымысла.

Стругацкие же, Громова и некоторые другие сторонники фантастики как приема берут в расчет только последний. С их точки зрения вся "физика" в "Уравнении с Бледного Нептуна" Емцева и Парнова совершенно неважна, важна только антифашистская тема. Но писатели уделили "физике" не меньше внимания и тем самым сделали заявку на научный критерий, которого, однако, их гипотеза не выдерживает. Гансовский, напротив, в рассказе "День гнева" уклонился от научного обоснования фантастической мотивировки и перенес центр тяжести в нравственно-философский план.

Вряд ли правомерен сам термин "фантастика как прием": в нем - оттенок эксперименаторства, пренебрегающего внутренним единством формы и содержания. Прием предполагает универсальное использование, безотносительно к содержанию. Здесь коренной просчет, ибо метод, по выражению А.Герцена, всегда есть развитие содержания.

В рассказе "Орфей и Эвридика" Емцев и Парнов обрамляют красивую легенду о певце, воине и философе античности, предвосхитившем дантово путешествие в загробный мир в поисках возлюбленной, гипотезой о возможности влиять на прошлое. Рассказ начинается утверждением: "Петля Времени - физически доказанная реальность" - и заканчивается тем же: "Получается, что можно влиять на прошедшие события". [368]

Этой тавтологией фантастическая часть исчерпывается. Допустим, снисходительный читатель ею удовлетворится. Какое, однако, имеет отношение эта петля к отлично пересказанной легенде? На раскопанной археологами каменной стеле после "опыта" появилась не существовавшая ранее надпись: ее, мол, начертал Орфей после того, как принял за Эвридику явившуюся ему сквозь время научную сотрудницу... Фантастическая рамка легко отделяется от совершенно самостоятельного исторического сюжета. Квазинаучная посылка - не более чем модный предлог, нимало не углубляет драматизма скитаний и нравственных поисков Орфея.

В рассказе Полещука "Тайна Гомера" при внешнем сходстве с "Орфеем и Эвридикой" принципиальное различие. Лежащая на поверхности фантастическая мотивировка в ходе повествования незаметно подменяется другой. Чтобы отправить своих героев в прошлое, автор взял на прокат бутафорскую машину времени. Но применена она оригинально. Когда наши современники очутились в гомеровской Элладе и встретились с великим старцем, они увидели, что поэмы слагал и пел ослепленный, униженный Одиссей... На уровень научной фантастики ставится филологическая загадка: кто был автором "Одиссеи"?

Не может быть любой сюжет окольцован любой фантастической идеей.

В повести Ариадны Громовой "В круге света" (1965) фантастическая мотивировка не выдерживает возложенной на нее нагрузки. Чувства, объединяющие людей перед лицом атомной войны, поставлены здесь в зависимость от... телепатического контакта. На этой слабой нити висит и судьба борцов Сопротивления германскому фашизму. Неприемлемой представляется нам недооценка обычных, реальных чувств и связей. Они искусственно подменены фантастическими. Более правдоподобно писательница гиперболизировала возможности мысленного внушения "меньшим братьям" - животным в повести "Мы одной крови - ты и я!" (1967).

Лозунг фантастики как приема провозглашен был не без задней мысли разом освободиться от "сковывающей науки". Но свобода, как видим, упирается в необходимое и неизбежное взаимодействие фантастической мотивировки с сюжетом. Никакое содержание не оправдает приема, если он случаен, если не обусловлен именно этим содержанием, и, наоборот, самая фантастическая "затравка" уместна, если не противоречит внутренней логике воображения. Речь должна идти не о замене "жесткой" научной логики эластичной художественной, но об их взаимодействии. Фантазия, не считающаяся с научным мышлением, такая же крайность, как и фантазия, жестко к нему привязанная. В этом смысле "фантастика как прием" столь же мало плодотворна, сколь и "фантастика на грани возможного". Ни та, ни другая не могут претендовать на всеобъемлющее выражение метода современной фантастической литературы.

Принцип "фантастики как приема" выдвинут был в связи с обращением современного фантастического романа к социальным и психологическим темам. Казалось, он облегчит решение литературных задач. Но если можно условно пренебречь законами природы ради утверждения законов человеческих, то сегодня меньше чем когда-либо можно отвлечься от научной оценки того, что такое человек и окружающий его мир, что такое добро и зло, прогресс и регресс. Критерий научности, в разной мере обязательный для различных разновидностей фантастики, не может быть снят и применительно к фантастической литературе в целом, И прежде всего и главным образом - идеологически четкий критерий человека.

14

Творчество Аркадия и Бориса Стругацких наиболее ярко отразило успехи и издержки освоения современным фантастическим романам социальной тематики. Дальше мы подробно остановимся на достижениях талантливых писателей, а сейчас попробуем выяснить источник просчетов.

Стругацкие начали как полемисты. В ранних повестях "Страна багровых туч" и "Путь на Амальтею" они выступили против теории предела, сводившей фантастику к ограниченному кругу технологических тем. Им принадлежит одна из самых известных книг о коммунистическом будущем "Возвращение" ("Полдень. 22-й век"). Плодотворный спор вызвала фантастическая повесть-предупреждение "Трудно быть богом" (1964). В то же время в творчестве Стругацких резко выявилась односторонность этого жанра, связанная, как нам кажется, с пониманием фантастики лишь как художественного приема, т.е. с ослаблением научного критерия в социальной тематике.

Уже в "Стране багровых туч" Стругацкие попытались по-своему решить проблему героя современного фантастического романа. Если Ефремов показывал, каким необыкновенным станет человек при коммунизме, Стругацких увлекла полемическая мысль: коммунизм с его высокой научно-технической культурой и чистотой человеческих отношений по плечу лучшим нашим современникам.

Правда, их герои не несут таких вечных человеческих проблем, как Мвен Мас, Дар Ветер, Веда Конг. С другой стороны, в полемическом пылу писатели наделили некоторых своих "современных людей будущего" чертами несколько странными. Трудно, например, понять, как среди космонавтов мог оказаться человек, не только страдающий славолюбием, но и способный превратить случайное неразумение в безобразную драку ("Страна багровых туч").

В одной из ранних повестей коллектив гигантской кибермашины, пользуясь отлучкой шефа, задает Великому Кри заведомо бессмысленные задачи. Бородатые дяди с жестоким любопытством детей любуются "мучениями" машины, - будто им невдомек, чего стоит ее рабочее время. А шеф не находит ничего лучше, как объясниться с "озорниками" при помощи... палки. (В другом варианте новеллы, включенном в "Возвращение", Стругацкие "поправились": старый ученый таскает "мальчишку" за бороду...).